Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

…Шесть часов. Шесть часов без единого перерыва и без единого перекура. Голова набухла от гула. Ноги затекали, ломило поясницу. Солнце заливало округу ярким прощальным светом. Одна за другой сновали машины, оставляли на земле блестящие вмятины, и убранное поле было украшено странным, запутанным рисунком.

Иван старался не поддаваться усталости, не думать о ней. С усталостью можно справиться. Лишь бы не случилось у кого-нибудь поломки. И тогда они смогут осилить пространство неубранного поля, опередят быстро убегающее время и уберут семенной хлеб до дождя.

Дождь… а то еще ветер или снег. Неласкова природа к этой земле. Но раз уж выпало работать на ней, значит, надо работать. Неужели голова хуже соображает, а руки хуже делают, чем у других? Да ничего подобного! И мы умеем! И мы можем! Надо только научиться разговаривать с людьми, понимать их, поменьше орать и приказывать – многому надо учиться.

Шестичасовая работа, непрерывный гул комбайнов, падающая вниз колосьями под резцами жатки пшеница, дрожь железа – все наполняло тело тугой, вяжущей усталостью, ей становилось труднее сопротивляться, но мысли, на удивление, приходили ясные и четкие. Приходили мгновенно, вроде бы совсем разные, но на самом деле незримо цеплялись одна за другую, как зубья шестерни, и крутились, образуя ровный и законченный круг.

…Небольшая, глубокая хлебница, доверху наполненная тонко нарезанными белыми ломтями, внезапно – Иван даже не успел заметить когда – оказалась перед самым его носом. Фермер, принимавший их туристическую группу и сидевший рядом, заметил удивленный взгляд, придвинулся поближе и поманил пальцем переводчицу. Та подошла. Глядя на Ивана, а не на нее, фермер быстро заговорил. Переводчица слушала и кивала аккуратной, прилизанной головкой.

– Он говорит, что вы можете не стесняться, ешьте хлеба, сколько вам хочется. Он знает, что у вас в России не хватает хлеба и вы его покупаете за границей.

Иван рассмеялся. В первую минуту даже не сообразил, что ему ответить.

– Почему вы смеетесь?

– Вы были в России?

– Давно. После войны, в сорок шестом году.

– С тех пор много изменилось. И хлеба, поверьте, хватает.

– Но вы его все-таки покупаете за границей.

– А это, извините, наше личное дело.

– О! – Фермер похлопал Ивана по плечу. Рука у него была совсем не старческая, крепкая и мозолистая. – У вас это называется вмешиваться во внутренние дела. Я вмешиваться не хочу. Так что покупайте, если вам угодно.

Фермер добродушно улыбнулся и так же внезапно, как поставил, убрал хлебницу в сторону. Застолье с вежливыми и осторожными речами с обеих сторон шло дальше своим ходом, а у Ивана никак не выходил из головы странный вопрос, как не выходит он и сейчас, когда уже прошло почти два года после поездки в одну чистенькую и прибранную западную страну. Почему же мы покупаем хлеб за границей? Иван знал официальный ответ на этот вопрос, но всегда добавлял к нему свое – потому и покупаем, что не научились, как надо, как следует работать и хозяйствовать. Хотя бы вот здесь, в родной Белой речке и на земле вокруг нее.

С тяжелым чувством вернулся он тогда домой. Входил в колею обычной повседневной жизни и с острой болью, каким-то новым зрением смотрел на Белую речку. Свалки мусора на окраине, расквашенные дороги, по которым в распутицу ни пройти, ни проехать, обросшие навозом фермы – все бросалось в глаза, кричало безмолвным криком о нехватке настоящих хозяев. Общую картину не спасали даже новенькие кирпичные домики, возле них было все то же: грязь, поломанные изгороди, и в садиках – засохшие прутики неизвестно каких деревьев. Но еще больше, чем сама эта картина, поражало другое – люди привыкли так жить, жили и считали, что все идет правильно. Противилась душа, не принимала устоявшегося порядка вещей, и Иван не заметил, когда он стал ненавидеть серость и убогость родной деревни, общую укоренившуюся привычку к плохой работе. Странно, непонятно, но ведь привыкли: в одном месте килограмм хлеба рассыпали, в другом. Килограммы вырастают в центнеры, центнеры – в тонны. А от кого зависит? От него, только от него.

Иван даже правило для себя вывел и название ему придумал: «Невидные они и конкретный я». Они – плохо думают, делают ошибки, ляпают плохие комбайны и машины, тащат под себя что плохо лежит, они в грехах, как цыплята в пуху. А я – человек правильный, честный. Если и сделал плохо, и понимаю, что плохо, то быстро найду себе оправдание – обстоятельства так сложились. Ведь оправдал же он самого себя за сворованный ремень? Оправдал. Значит, мало вывести правило, надо еще и жить по нему, не отступая ни на каплю.