Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Мария медленно и тяжело поднялась с колен, отряхнула рубаху, выпрямилась и направилась по своему пути.

Рано утром Иван с Огурцом ехали па мотоцикле к комбайнам и по дороге нагнали Любаву, которая торопилась на ферму. Иван затормозил. Догадливый Огурец ухмыльнулся и дальше пошел пешком. Иван и Любава остались вдвоем.

Они не виделись несколько дней, дни эти показались необычно длинными, и глаза теперь были особенно внимательны, пристальны, искали – не случилось ли каких перемен в родном лице?

На дороге загудела машина – доярки ехали на дойку. Любава испуганно оглянулась.

– Езжай, а то увидят.

– Наплевать. Пусть видят.

Иван с жалостью заметил необычную бледность Любавы и легкую синеву под ее тихими глазами. Он потянулся, крепко взял ее за руку. Гул машины накатывался ближе. Наплевать, кто там едет и кто их увидит. Еще крепче перехватил тонкую теплую руку, притянул ближе к себе. Их лица были сейчас совсем рядом, глаза в глаза, так близко, что можно разглядеть маленькое отражение своего лица. Машина прокатила мимо, обдала пылью. Доярки деликатно отворачивались, делая вид, что ничего не видят. Любава слабо потянула руку, но Иван не отпускал, чувствуя, как под его сильными пальцами отчаянно и трепетно колотится нежная жилка. Взять бы Любаву на руки и пойти вместе с ней через поле, мимо колков, по неубранным и уже скошенным хлебам, пойти и уйти, забыть обо всем. Ничего не нужно сейчас, кроме этих тихих глаз и теплой руки с отчаянно бьющейся жилкой.

– Хватит, не надо больше, езжай. – Любава осторожно высвободила руку. – Знаешь, я от Бояринцевых ушла. Только ничего не говори, не спрашивай и не говори. Вечером, я у бабы Нюры…

– Любава…

– Не надо говорить. Ничего не надо. Езжай.

В ее голосе звучала мольба, и Иван послушался. Поехал догонять Огурца. Тот, пройдя сотню метров, сидел на обочине, покуривал, размышлял о своем дружке и гадал – чем у них с Любавой все кончится? На хорошее он не надеялся. По его разумению, по философии, история эта должна была завершиться или громким скандалом, или большой дракой. Жалел Ваньшу и давно уже собирался ему дать совет: закрыть любовную лавочку, навесить на нее крепкий замок, а дальше… дальше было бы видно. По обстоятельствам. Лично он, Огурец, так бы и сделал. Но разве Ваньша послушает доброго совета? Лучше и не соваться.

Он затоптал папиросу, молча пристроился позади Ивана на сиденье мотоцикла и укрылся за его широкой спиной от холодного, встречного ветра.

Иван привычно окинул вокруг глазами: Валька и Федор на месте, осматривают комбайны. Огурец свой уже завел и выводил на полосу. Солнце поднималось огромное, рыжее, мигом слизнуло росу и высветило, озарило хлебное поле, наполовину пустое. Даже не верилось, что эту половину они убрали вчетвером. Как не верилось, что они сумеют убрать и другую половину, переехать на новое поле и что там после них останется такая же картина: длинные, изгибающиеся ряды соломы и короткая, жесткая стерня, которую вот-вот распорет плуг.

Иван направился к комбайну, но тут увидел кошевку отца. Пентюх, недовольно вскидывая головой, бежал необычно быстро. На стерне за резиновыми колесами оставался мятый, блестящий след. Яков Тихонович, остановив Пентюха, с кошевки не слезал. Сидел и ждал. Это было на него непохоже и настораживало. Даже Федор неловко и увалисто заспешил к кошевке. Яков Тихонович потрогал жестким пальцем усы, окинул взглядом мужиков и резко заговорил:

– Значит, так. Только что с председателем толковал: через два дня дождь. Беспокоится за это поле, сами знаете – семенное зерно. Убрать в первую очередь и до дождей. Задача ясная? Машины подошли, с отвозкой дело наладится.

Иван невольно оглянулся назад. Ему показалось, что неубранная пшеница стоит не на половине поля, а на всем пространстве, ярко освещенном утренним солнцем.

– Два дня? – угрюмо переспросил Федор. – Ну, ему из кабинета видней, а тебе, Тихоныч, должно быть, понятней.

– Позавчера два новых комбайна пришли. На центральной усадьбе стоят. Садить на них некого. Сегодня двое из райцентра приезжают, с леспромхоза и с ремзавода. Вот председатель хочет их вам на помощь бросить. Они в прошлом году тут работали. Если, сказал, вы не будете против…

– Опять – помощнички! – Федор выматерился. – На их глядеть – сердечный приступ наживешь.

Иван вспомнил прошлую осень: комбайн, зигзагом ползущий с поднятой жаткой прямо по хлебным валкам, клочки нескошенной пшеницы, пустые бутылки, брошенные на полосе… Нет, надо отказаться от помощи. Но голова невольно поворачивалась назад, и он видел неубранное поле, пугающее своими размерами.