Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Кирпич ждал ответа.

– Из-за двух машин стройматериалов мы можем себе шею свернуть. Понимаешь?

Объяснять два раза не требовалось. Кирпич кивнул головой. Что и говорить, соображать он мог мгновенно.

– А на будущее будем иметь в виду недопоставки, – улыбнулся Козырин и протянул руку.

На том и расстались.

Уже выйдя из особняка, в ограде, один из мужиков остановился, оглядел строение и с завистью высказался:

– Рай, да и только!

Через открытое окно Козырин услышал негромко сказанные слова и поразился совпадению. Точно так же в последнюю их встречу говорила Надежда. И все допытывалась:

– А дальше что, Петя?

Он отшучивался:

– Будем жить в раю.

Она замолчала и больше ничего не спрашивала, но была в тот раз тихой и более грустной, чем обычно, и, когда они расставались, неожиданно заплакала. Козырин поморщился и постарался побыстрее отвезти ее на вокзал, чтобы посадить в поезд.

Теперь слова, сказанные шабашником, заставили снова вспомнить о Надежде, о том, что она уже давно не звонила. «Не стряслось ли чего?» – всерьез забеспокоился Козырин.

В тот же день он позвонил в облпотребсоюз, но в отделе, где работала Надежда, ему ответили, что она уволилась. Козырин срочно поехал в город.

За долгую дорогу он успел о многом передумать. И чем больше думал, чем чаще вспоминал Надежду, тем сильнее гнал машину по пустому ночному шоссе. Утром, когда стало светать, усталый и измученный, въехал в город. Впереди, на высоких бетонных столбах, мигало электрическое табло. Небольшие, яркие лампочки, сливаясь в цифры, показывали температуру воздуха, московское время и число. 13 июля – машинально отметил Козырин, проехал мимо высоких бетонных столбов, вписался в густой утренний поток транспорта, внимательно следя за дорогой, а сам, не переставая, повторял: «Тринадцатое июля. Что за чертовщина?» В этом числе был какой-то смысл. A-а! День рождения Надежды! Точно. В прошлом году они отмечали его вместе, в Крутоярове, и она еще смеялась, что жизнь у нее будет несчастной, раз родилась тринадцатого.

Козырин не узнавал самого себя. Бросил работу, ночью гнал машину по пустому шоссе в город, и ему почему-то неловко, как ни пытается он сбить эту неловкость, что о Надежде, о ее дне рождения вспомнил случайно. И еще была тревога за нее. Последний раз Козырин тревожился за больную мать и даже не предполагал, что будет беспокоиться еще за какого-то человека.

Старый зеленый дом с причудливой резьбой на карнизе и наличниках, оставшийся одним-одинешеньким среди многоэтажных громад в самом центре города, найти оказалось нетрудно. Он был как тонущий островок среди каменного моря. За все время знакомства с Надеждой Козырин никогда здесь не был – они встречались в гостинице. И даже не знал, с кем она тут живет. Он, оказывается, вообще ничего о ней не знал.

Загнал машину на стоянку, которая была неподалеку, хотел уже выйти, но хватился, что у него нет никакого подарка. Развернул машину, доехал до магазина, где директорствовал старый знакомый. Тот понял его с полуслова. Через несколько минут Козырин снова ехал к зеленому дому, а на заднем сиденье лежал внушительный пакет, перевязанный голубой лентой.

В глухих воротах, тоже выкрашенных зеленой краской, была маленькая калитка с железным кольцом. Козырин повернул кольцо, оно звякнуло, и на звук глухим, нутряным лаем отозвалась собака. Крохотный дворик покрывала густая трава. В углу стояла собачья будка, и около нее на короткой цепи метался большой лохматый кобель. Прижимаясь поближе к стене, Козырин прошел по узкому деревянному тротуару до крыльца. Дверь ему открыла пожилая полная женщина, очень похожая на Надежду, и он догадался, что это ее мать.

Она внимательно оглядела его с ног до головы, и ему под строгим, неулыбчивым взглядом стало не по себе.

– Скажите…

– Да что уж там, проходите, Петр Сергеевич.

– Вы меня знаете?

Она пожала плечами, снисходительно улыбнулась и пропустила его в дом. В двух маленьких комнатах все дышало чистотой и уютом; достаточно было беглого взгляда на вышитые салфетки, на аккуратно постеленные коврики у кроватей, на белую, с большими яркими цветами скатерть на столе, чтобы убедиться – здесь живут женщины со своим строго размеренным бытом, с давно устоявшимися правилами.

– Присаживайтесь, Петр Сергеевич. Чай будете пить?

– Нет, спасибо. А где Надежда?

– Она уехала.

– Куда?

– А вот этого она говорить не велела. Она велела вообще не разговаривать с вами, а только передать письмо. Но я вам хочу сказать. Я вам должна сказать. Любовь, Петр Сергеевич, надо уметь ценить. Очень буду рада, если вы это поймете.