Михаил Щукин - Морок [сборник litres]

Нет, его ничем нельзя было удивить, этого Косихина!

Женщины в типографии сначала пошумели, поворчали, но деньги и банки Андрею все-таки дали. Нагруженный, как молочник, он скоро вернулся. Линотипистки, разделив статью пополам, уже набирали ее. Постукивали отлитые строчки, выстраиваясь одна за другой. Чем дальше набирали линотипистки, тем молчаливей и сосредоточенней они становились.

На четвертой полосе сделали переверстку и поставили статью. Скоро внешний разворот был подписан, и загудела печатная машина, заставляя подрагивать крепкий пол типографии. Ее тяжелым вздохам вторил тонкий стакан, позвякивая на горлышке графина с водой.

Андрей с Косихиным вышли из редакции.

– Пока, – Косихин подал руку. – Поздненько, черт возьми, просплю завтра на рыбалку.

До чего же они короткие, летние ночи, – как тихий вздох. Не успеет темнота дождаться, когда на западе иссякнет свет вечерней зари, не успеет улечься на землю, как с востока ее уже тревожит утренний свет. В такие короткие ночи не спится, о многом думается, рождаются в душе особые слова, и хочется говорить их искренне, не таясь.

Волосы Веры, рассыпанные на подушке, пахли особым, родным запахом, то ли духами, то ли травой… Андрей зарывался в них лицом, дышал спокойней, тревога отступала. Неясные тени неслышно бродили по комнате. У них тоже был домашний, родной запах. Рука, тонкая рука с тонкими пальцами касается невесомо, тепло, как может касаться только солнечный луч. И голос, тихий, спокойный голос:

– Что ни случится, я с тобой рядом.

– Могут быть крупные неприятности.

– Мы их разделим на двоих, я всегда буду любить тебя и всегда буду брать половину твоей ноши. Придвинься ко мне ближе, положи голову вот сюда, успокойся, усни. Я рядом с тобой, всегда с тобой. Усни, мой хороший, я верю в тебя.

Как чудно пахнут волосы, как тепла и невесома рука, как прекрасно знать, что ты не один в этом сложном мире, как хорошо, что чья-то верная слабость придает тебе мужества. Мужества, которое так необходимо, без которого нельзя жить.

Тени неслышно уходят, а окна впускают в комнату пока еще неяркий тихий свет. Он ложится плавно и трепетно. Новый наступающий день не пугает. Этот день и следующие за ним будут трудными, но их не надо бояться, надо просто знать, какими они будут трудными, и смело встречать их.

Статья называлась так: «Хозяин жизни?» Она разорвалась в Крутояровском районе, как бомба. Ее читали и говорили о ней везде, газету, в которой она была напечатана, не выбрасывали, хранили. В семьях, на работе, на лавочках возле домов люди яростно спорили, и лишь одно мнение в этих спорах было единым: наконец-то сказали правду о том, о чем все давно знали.

Свои невеселые заметки хочется мне начать с одной довольно любопытной истории. Два года назад лучший слесарь Крутояровского ремзавода, как говорится, мастер золотые руки, Иван Сахнев уволился с родного предприятия, где проработал десять лет, и устроился ночным сторожем в детском садике. Может быть, подвело здоровье? Ничуть не бывало. В тридцать шесть лет здоровье у него как у бегуна на марафонские дистанции – так он сам высказался. Причина в другом – Иван Сахнев шьет теперь унты и шапки, благо работой этой можно заниматься и на дежурстве в детском садике.

Мы сидим у него дома, в тесной и маленькой пристройке, заваленной шкурками, обрезками, инструментом и наполненной кислым запахом. На мои вопросы Сахнев отвечает откровенно и даже с удовольствием. Если его ответы объединить, получится вот такой монолог:

– Я кто раньше был? Работяга рядовой. Грамоты получал, благодарности, а толку от них? Есть такая поговорка: спасибо – слишком много, а три рубля – как раз. Вот один человек и надоумил, когда узнал, что у меня пошивочный талант. Ты, говорит, на мешке с деньгами сидишь и ничего не знаешь. Поглядел я, и правда – мешок-то лишь развязать надо. Но деньги только половина дела. Я уважаемым человеком стал, все двери для меня открылись, что захочу, то и достану. Птичьего молока не желаешь? А знаешь, кто меня надоумил? Петр Сергеич Козырин! Председатель райпо. Во, голова мужик! Мне до него, как до Киева пешком. Хозяин жизни! – одно слово.

В голосе Сахнева звучало неприкрытое восхищение. Я его спросил, а не боится ли он называть имя своего «добродетеля», ведь обычно это стараются скрывать.

– А чего скрывать? – искренне удивился Сахнев. – Кто его тронет? Я же тебе говорю – хозяин жизни!