Евгений Туинов - Человек бегущий

Почему-то жена поджидала его в коридоре.

— Андрюша, тут вот… — накинулась она и, взяв его за руку, потащила в кухню к своим газетам. — Дай я тебе прямо зачитаю… Эта девочка… Ну я же говорила тебе о ней! Наркоманка, — уточнила она шепотом. — Исповедуется! «…Стала я ходить в кафе на углу Владимировского и Невского. Мы между собой, да и вообще в городе, называем его «Сайгон». Кофе там зашибись, и люди попадаются интересные. Есть наркоманы…»

Ну вот уже и исповедоваться стали публично, газете, радио, телевидению. Какой-то перевернутый мир! Как будто нарочно все надо делать наоборот. Андрей Владимирович с жалостью смотрел на жену, старательно читающую ему эту исповедь, наверняка ведь анонимную. Ну да, — он заглянул через плечо жены в газету, — вместо подписи — инициалы «В. К.». Удобно и необременительно. Раскольников на Сенную выходил, перед миром каялся, землю целовал, а тут написал в газету, исповедался, так сказать, для рекламы, подписался этими «В. К.» и был таков.

А газетка взяла и напечатала — больше ведь делать-то нечего — и все довольны. И люди потом сидят в своих кухнях и трясутся от страха, как бы и с их ребеночком такого не приключилось!

— «…с ними хорошо, не то что дома или в школе, — читала жена взахлеб. — Тут у нас панки толкутся, есть хиппи, металлисты, волнистые, кого только нет. Лично я с панками…» Ты слышишь, Андрюша? Она ведь в восьмом классе учится, эта девочка. Слушай дальше… «…Они меня привлекают больше, хотя коню понятно, что это же сборище подонков. Нас иногда так и называют. А нам плевать!..» Ты понял, понял, Андрюша? Знают, как к ним относятся, и не стесняются! Им, видишь ли, плевать на все… Слушай, слушай… «…Взрослые нам врали, что это есть только на Западе, но оказалось — существует и у нас. Приезжайте к метро «Маяковская». Вот они мы! В вестибюле тусуемся. Либо подгребайте в «Сайгон»…» Сейчас… Это уже не то… Вот еще… «…Тут я всему научилась: начала курить, была пьяна, но это пустяки. Наркотики! Сначала было дико, страшно — какие-то колеса, то есть таблетки, от которых голова кругом и шатает из стороны в сторону, и вдруг — бамц, поплыла, отчалила, как белый пароход… Потом травки, потом колоться. Вот этого уже по-настоящему испугалась. Словно барьер какой-то — игла, шприц, мутная какая-то жидкость или ампулы… Я уколов, боли боюсь. Маленькой была, увижу белый халат — сразу плакать. Но пересилила, переступила. А там… Короче, втянулась, и пошло-поехало. Теперь на двойки учусь или вообще не хожу в школу, подолгу не хожу. А что мне там? Я уже старая для школы, для жизни старая. Они сидят там, руки из-за парты тянут — прямо святые, херувимчики чистые. А я такое знаю, чего мелюзга эта — мои одноклассники — и в кошмарных снах не видывали! Ведь я за дозу уже на все шла… Иной раз задумаешься, остановишься, заглянешь в себя: а я ли это? Даже удивительно! Но ведь я, я… И мне шестнадцати еще нет. И не желаю до восьмидесяти небо коптить, как все вы! Уж пусть тридцать, сорок, зато мои, проживу в кайфе! А родители? Что они знают? Что понимают в этом? Ну как дети малые иногда, ей-богу!..»

Андрей Владимирович и слышал жену и думал в это время о другом. Он устал сегодня больше обычного, и что-то все не отпускало его, все тревожило, даже здесь, дома, в самом святом, укромном месте, в кухне, у очага. И эти газеты еще, черт бы их побрал! Круг, кажется, замыкался. Опять же этот Борис, опять Юдин. Без него, значит, никак… Он уже и в дом его пробрался, залез с этой магнитофонной кассетой, с тяжелым своим роком, с судьбой, одной на всех, — не судьба, а прямо братская могила. А завтра, глядишь, с американским явится флагом или с чем там еще из того, что продает он, современный новоявленный офеня, или покупает, чтобы снова с выгодой продать. И продает-то ведь уже прямо на уроках! Нет, нужно что-то делать, а не просто газетки читать и трястись по углам от страха. Ирина, может быть, и права — нужно в них разобраться, приглядеться к ним и понять…

— «…я и раньше неделями пропадала, — снова ворвался к нему голос жены, — а скоро и вообще из дома уйду. До чего же тошно упреки материны слушать! А отец чуть что, сразу орет благим матом: потаскуха, посмотри, на кого похожа стала, дармоедка, мразь!..»

Она отложила газету и посмотрела на него испуганными, ожидающими чего-то глазами.

— Ладно, ладно тебе, Оля… — рассеянно проговорил Андрей Владимирович, не находя в себе нужных, сильных слов, способных сразу успокоить жену, нет, главное, было, конечно, не в словах, он сам не чувствовал себя достаточно уверенным, не созрел для этих слов, вот и мямлил что-то, заведомо не то и не мог остановиться: — Это же газета, это для оживляжа все, Оля. Им сказали, что можно, вот и стараются. Все же на потребу… Сегодня кисленького, завтра солененького подпустят. Что с них и взять-то, Оля? Успокойся… Успокойся… Успокойся, бога ради…