Евгений Туинов - Человек бегущий

Сегодня Алекс нарочно назначил репетицию на час раньше, чем обычно, чтобы хоть разыграться можно было без аккомпанемента штанги, бухающей о помост. Он спустился в подвал, в темноте задел какие-то лопаты, поставленные ЖЭКом на линейку готовности, наверное, уже к зиме, долго их сгребал с прохода в угол, чертыхаясь и все почему-то забывая включить свет в коридоре, боясь задеть этим шанцевым инструментом свою гитару в полосатом, как тигр, чехле. Лампочку в коридоре кто-то старательно раньше колотил под самый корень, так, что было не за что зацепиться, чтобы выкрутить огрызок. Он даже знал кто — местные сорвиголовы-токсикоманы, которые нюхали клей «Момент» по подъездам и подворотням. Но последнее время Алекс наладил этих ребятишек из клуба только так, противопоставив им тихую гордость «Завета» — собственных группи или фанов, как они сами себя называли. Группи пока были малочисленны, в основном пэтэушники из окрестных дворов, школьники-старшеклассники, но ведь были, были, и шантрапе их вполне хватило, чтобы убраться. Короче, лампочка в коридоре оставалась цела уже месяца два. Алекс и зажег ее наконец, подобрал гитару, все же съехавшую на пол, и двинулся по коридору к бункерной, с поворачивающимися запорными рычагами, как в бомбоубежище, двери своего подвала, отпер тяжелый висячий замок и, сделав шаг через высокий порог, пошарил рукой выключатель на стене. Застрекотали, замелькали, как блицы, тугодумные лампы дневного света на низком потолке. Алекс поморщился, увидав на полу грязную, спутанную удавью кучу поливального резинового шланга. Шланг тоже дожидался зимы, из него заливали каток. Собственно, и подвал им давали в свое время с условием, чтобы шланг хранился у них. Алекс давно мечтал найти ему какое-нибудь второе применение, использовать в качестве декора, какого-нибудь символа, скажем, сложности, неоднозначности жизни, запутанности ее. Но шланг пока оставался шлангом, даже не прикидывался, а если и просматривалась за ним какая символика, так только разве что нечто змеиное, удушающее в объятиях. Шланг был толстым, неповоротливым, и временами Алексу чудилось, будто бы куча эта, это резиновое спутанное чудовище, эти упругие кольца начинали вдруг шевелиться, как живые, тяжело, бесшумно и медленно двигаться на полу, норовя свалить, смять, растереть в порошок самодельные колонки, стоящие по углам. Так казалось ему лишь тогда, когда очень уж уставал, вконец выматывался на репетиции и, присаживаясь перед дорогой домой на низенькую гимнастическую скамейку, позаимствованную у спортсменов, тупо слушал в одиночестве магнитофонную запись того, что только что играли, и созерцал ненавистный шланг. Иногда с ним оставалась Лида Варенья, их солистка и одноклассница Алекса, и они вместе прослушивали запись. А шланг шевелился, шевелился все же в полумраке. Это если не прямо смотреть на него, а как бы краем глаза. Один раз даже Лиде показалось, что он шевельнулся тихонько.

С Лидой у них были сложные отношения. То есть Алекс-то знал, что ничего сложного в них не было, но предпочитал играть в кем-то когда-то придуманные сложности, всячески поддерживал, подновлял этот крошечный миф, как поддерживал бы и подновлял любое вранье, даже самое скандальное и грязное, лишь бы это было ему на руку, поднимало популярность их «Завета» и его собственную популярность. Алекс вообще признавал теперь лишь то, что шло «Завету» на пользу. Всего остального для него либо не существовало, либо он нарочно этого не замечал. «Завет» был его детищем, хоть само название их банды и придумал Борик Юдин. Но плевать в конце концов на название — хоть горшком пусть зовут, лишь бы в печь, как говорится, не ставили. «Завет» так «Завет». Он уже привык. И дело не в имени, а в сути, в самой их рок-команде, на которую Алекс сделал главную ставку и, кажется, не прогадал. А что до Лиды, так просто она была влюблена в него чуть ли не с первого класса, — все это знали и к этому привыкли, — но вся беда в том, что и Алекс, кажется, начал поглядывать на нее другими глазами — естество свое брало. И если бы не «Завет», если бы не интересы дела, он бы тоже, наверное, позволил себе влюбиться в нее, ответить бы взаимностью на чувство. Но в том-то и загвоздка, что в интересах дела ему нужно было изображать из себя этакую неприступную крепость с высокими стенами, земляным валом, рвом глубоким с водой — ведь все в их школе и вообще все поклонники «Завета» знали, эту маленькую хитрость о том, что Лида в него по уши, а он в нее нет. В этом и был шарм, изюминка, — в безответности и трагичности ее любви, и Алекс права не имел разрушать эту иллюзию. К тому же он давно понял, что не может, не смеет принадлежать Лиде или не Лиде, а какой-нибудь другой, неизвестной ему пока девушке, никому в отдельности, потому что он должен принадлежать всем, всем сразу — публике, поклонникам и поклонницам, фанам, группи, а в перспективе телевидению и радио, многотысячным, заведенным им до предела зрительным залам, этим мальчикам и девочкам, которые уже и теперь носят на лацканах своих синих школьных пиджачков, на форменных пэтэушных своих одеждах, на кофточках, на курточках, на свитерах и майках, носят самодельные значки с его, Алекса, фотографией крупным планом, с его легко запоминающейся, милой рожей, улыбающейся во весь рот.