Януш Гловацкий - Польский рассказ

Пока старушка разворачивала льняную тряпицу с телятиной, Зося принялась варить кофе. Руки у нее дрожали. Она все время прислушивалась, не идет ли кто.

— Пани Дыбутова, вы только взгляните, какой жирок на почке!

— Двух недель ему не было, — бормочет Зузя, похлопывая телячью ногу так, будто бы перед ней был живой бычок.

— Мы так рано сегодня выбрались, у вас, наверное, еще спят, — беспокоится прачка.

— Да нет, что вы! Невестка в больницу торопится.

— Она что, доктор? — с интересом спрашивает Зузя.

— Нет. Хотя да. Глаза лечит. Окулист.

— Тоже нужное дело, — вежливо говорит Зузя.

— Ну а та, другая? — понизив голос, осторожно спрашивает пани Зелинская.

— Да пока тут. Никак квартиру не получит.

— А у нее есть кто-нибудь?

— Да есть… Вместе с ней работает. На шесть лет моложе, но вроде бы человек приличный.

— Значит, у внучки и мать и мачеха, и все тут вместе под одной крышей? — говорит прачка.

— А не ссорятся они, в одном-то доме? — спрашивает Зузя, едва шевеля синеватыми губами.

— Что сделаешь? — оправдывается Зося, покраснев, словно бы ее поймали на чем-то нехорошем. — Да они и не видятся почти. Всем теперь некогда.

— Да, теперь все работают, а все равно трудно свести концы с концами, — кивает Зелинская.

Зося налила кофе в чашки и подала гостям.

— Без пенки. Молоко тощее.

— Ах, что за кофе, — расцвела в улыбке пани Зелинская: вкусный запах щекотал ей ноздри.

— Непривычна я такое пить, но тоже скажу — вкусно, — вторит ей Зузя, подкладывая в чашку сахар. — В городе и удобства, и чаек, и кофеек. Вот кто помоложе и бежит от нас, тесно им в родном дому. Один такой, он все ездит к нам уговаривать, чтобы все общее было, говорил, что теперь пришли лучшие времена. Где мне, глупой, это понять. Дети со своими отцами не уживаются, а тут говорят, что они с чужими будут жить в полном согласии. Попрошу я у вас немного водички, а то кофий этот для меня больно крепкий, — закончила она свою тираду.

Зелинская вытерла платочком рот и поблагодарила за угощение.

— Все теперь по-другому, чем в наши-то годы было, — говорит она. — Моя Броня, к примеру, музыкальную школу кончает. Учителя ею довольны. Ей жить легче будет, чем мне. — По-птичьи запрокинув голову, она победоносно глянула на Зосю и на сестру, видно было, что гордится дочкой.

— Дети теперь у нас мастера на все руки, — перебила ее Зузя, — как раньше, бывало, у господ: и поют, и играют. Я только не знаю, кто на эту барскую жизнь зарабатывать будет, когда мы, старики, музыке да танцам не обученные, помрем, а музыканты да певцы одни останутся. Боже ты мой, боже, — пропищала она.

— Ну, мы тут болтаем, а вам, наверное, некогда, — поднялась Зелинская, должно быть сконфуженная причитаниями сестры. — Давайте сосчитаем белье, вот я принесла.

Скрипнула дверь, и Зося увидела кошачью мордочку невестки.

— Ах, у мамы гости, — кисло-сладким тоном сказала она.

Прачка с сестрой испуганно закивали. Взгляд Кази скользнул по стоящим на столе чашкам и остановился на золотисто-синей банке.

— Прошу извинить, если помешала, — ледяным голосом сказала она, — мама, возьмите сегодня из чистки мой костюм. Мы с Томеком приглашены на бридж и вернемся поздно. — Она кивнула на прощанье, еще раз окинула взглядом эмалированную банку и вышла из кухни.

Зося с пылающими щеками наклонилась над стопкой принесенного прачкой белья. Прислушалась. Интересно, зайдет ли Казя перед уходом к Томеку. Наговорит ему бог знает чего! «Знаешь, твоя мать совсем выжила из ума, моим кофе угощает каких-то старух».

Тщетно пытаясь сосредоточиться, Ага бубнит вполголоса. Делает она это неохотно и вяло. Если она вообще читает весь этот бред, то только потому, что ей стыдно перед Магдой. Больше всего на свете ей хотелось бы сейчас бежать отсюда. Смутная тоска о чем-то таком, что не было бы похоже ни на школу, ни на дом, разрывает ей грудь. Хорошо бы даже просто выйти на улицу или побродить по берегу Вислы.

Хлопнула дверь за Казей. Уже легче. Если бы еще и эти две тетки выкатились… И охота бабке столько времени болтать с прачкой!

За стеной скрипнули дверцы шкафа. Это одевается мать. Когда Ага была маленькой, она любила иногда забраться в шкаф. Ага прикрыла дверь и на мгновение словно бы опять оказалась среди душистых маминых платьев. От ее шелков и крепов веяло всегда таким уютом и спокойствием.

— Малышка, нам пора, — раздается голос за дверью, занавешенной большой шторой.

Ага затыкает пальцами уши. К шее, к щекам горячей волной приливает кровь, становится жарко.