Александр Малюгин - Затмить Земфиру

– Мне бы ваши заботы! – вздохнул я, думая о Маниных уфимских «крохах».

Бурлаков снова с недоумением посмотрел на меня. Кажется, иногда его «терзали смутные сомненья». Действительно ли я журналист, напросившийся на интервью? Может, криминальный наводчик? Собачник, мечтающий украсть элитного боксера? Бывший любовник жены? (Ха-ха.) На самом деле документы Леня у меня не спрашивал. Я вообще удивляюсь беспечности звезд, популярных людей. Сколько ни брал в своей жизни интервью у знаменитостей, ни один не просил показать редакционное удостоверение. Я звонил им домой, на мобильный, представлялся – и мне назначали встречу в кафе, а еще чаще – в квартире или на даче. Ну ладно звезды – небожители, дети солнечного затмения! Ни один из их приближенных (жена, любовница, телохранитель, директор, администратор, менеджер, пресс-атташе, наконец) не спросил у меня ксиву...

Леня через минуту продолжил:

– Значит, с отбором были проблемы, я запарился просто. Например, в первый альбом так и не вошла моя любимая песня «Петарды». Там ощущения девочки, курсирующей между Уфой и Москвой, постоянно получающей отказы, но круто заряженной на достижение цели. Очень клевая песня, однако пришлось заменить ее на «Ариведерчи».

Я рассмеялся, с каким-то детским восторгом: так радуются, когда на день рождения дарят игрушки, одна другой лучше.

– «Ариведерчи» – это же хит. Представляю, что такое «Петарды». Почему же нельзя было заменить их на...

– Земфира просто боялась делать «Петарды», – перебил меня Бурлаков, – у нее что-то не клеилось с аранжировками... И еще один стопроцентный хит был – «Имя мне суицид». Настолько сильная песня, что я просто побоялся ее брать. Я нутром чуял: если она появится, мы получим десятки смертей, точно. Воздействие будет настолько сумасшедшим, что человек может выйти на крышу шестнадцатиэтажного дома и прыгнуть вниз. Еще чаю?

– Мне бы дурман-травы, – сострил я. – Вызывает ощущение легкой эйфории.

– Лучше жасминовый чай, – серьезно заметил Бурлаков.

– Почему?

– В больших количествах он, говорят, даже галлюцинации вызывает. Я где-то читал.

– Галлюцинаций не надо, нет. Налейте, пожалуйста, с бергамотом.

Леня заваривал чай, а я вдруг вспомнил о шрамике на правом запястье Мани. «Имя мне суицид», точно. Поскольку наша небесная история начиналась в холодный период и певунья свои любимые маечки не носила, шрамик я заметил только в Египте. Когда мы, после ритуала изгнания дьявола, запутались в одеялах и простынях...

– Что это? Неужели плоды несчастной любви? – Я не хотел иронизировать, но после бурного секса меня несло.

Маня, хихикнув и надкусив апельсиновую дольку, начала лепить сказочку о том, как в классе девятом к ней, только что крутнувшей на катке двойной аксель («Боже, – перебил я певунью, – ты еще и фигурным катанием занималась?»), подвалили двое парней. «Пять баллов! – закричали они. – Пять баллов!» «Почему пять?» – обиделась Маня. «Ах да, шесть, шесть!»

Она стала дружить сразу с двумя. Не могла понять, в кого больше влюблена. Антон звал ее на вернисаж, Павел на дискотеку. Одному она назначала на семь вечера, другому на девять. Девушка разрывалась, а парни были великие спорщики. На спор они бились между собой с самого первого класса. Кто достанет со дна двухметровой ямы, залитой мазутной водой, мелкую монетку? Кто сумеет перебежать на красный свет центральную улицу? Сорвет парик с головы математички? Наконец, они поспорили на Маню.

В два часа ночи на двух мопедах, ревя, как голодные младенцы, они двинулись навстречу друг другу с противоположных концов улицы. От страшного грохота зажглись окна близлежащих домов. Ни Антон, ни Павел – никто не свернул. Два разбитых всмятку трупа – таков итог трагического пари. Узнав об этом, Маня и пыталась покончить с собой...

Вздернутый утиный носик и закушенные губки, зашитые, заклеенные скотчем, чтоб не расхохотаться... Блин, а я уже почти поверил! Великий мистификатор Маня! Мимо нашего балкона (мы все еще лежали в постели) пролетел дельтаплан, едва не задев спутниковую антенну на крыше отеля. Это было последней каплей – мы завизжали от смеха...

Когда успокоились, певунья призналась: лопнул бокал в руке, осколком порезало. Обычная бытовая история. Зашивали. Заживало. Великий мистификатор Маня. Пока Бурлаков разливал чай по чашкам, у меня вдруг мелькнуло: а не мистификация ли вся эта история с гибелью Сергея, сына композитора Сноровского? И даже – пулей просвистело в голове – со смертью Димки-Зверя? Но обдумать всерьез я это не успел. Леня, добавив по обыкновению ледяную минералку в бергамот, продолжил историю восхождения Земфиры: