Фатима Мирза - Место для нас

– Меня не на чем ловить.

– Я нашла травку и бутылки. Если что‐то не так, я могу тебе помочь.

Сначала он выглядит так, словно не понимает, о чем она, – холодный, рассеянный взгляд. Потом его лицо смягчается, словно смысл ее слов не сразу дошел до него. Хадия думала, он будет злиться из‐за того, что она рылась в его вещах, но он, похоже, не злится.

– Никто не может мне помочь.

Голос дрогнул. Она вспоминает, как им рассказывали, что Бог хочет помочь своим созданиям, как Он говорит: «Сделай шаг мне навстречу, и Я сделаю десять шагов навстречу тебе». Она обычный человек. Но если бы брат всего лишь поговорил с ней, был с ней честным, она бы сделала сто шагов ему навстречу, если не больше.

Он долго рассматривает ее.

– Ты думаешь, что все в порядке, – говорит он, глядя на нее, как глядел бы на друга. – В отличие от них.

Он бросает злобный взгляд на закрытую дверь, где по другую сторону, на противоположном конце коридора, их родители раскладывают коврики для вечерней молитвы.

– Я никогда не говорила, будто думаю, что все в порядке. Просто мое мнение о тебе не может измениться. Однако не могу сказать то же самое о них.

Все по‐прежнему. Они вдвоем против родителей. И так будет всегда.

– Но кто им скажет? Только не я.

– Если не будешь осторожнее, никому ничего не придется говорить. Амар, ты что‐то скрываешь от меня? Что‐то, в чем не хочешь признаваться.

– Нет. – Он сжимает руки и щурится.

– Мы можем поговорить о ней, Ами. – Она называет его детским именем, как когда‐то мать. Тогда он был маленьким, Хадия подслушала, и ей ужасно захотелось, чтобы у нее тоже было прозвище.

Он резко встает. Она невольно отступает.

– Никогда, – отвечает он грубо, и она боится, что он ее толкнет.

Она неожиданно застывает. На улице уже темно. Он не закончил своей мысли после того, как увидел выражение ее лица и понял, что она на секунду испугалась его. Амар поворачивается и идет к двери. Она могла бы дать волю гневу и замолчать. Она могла быть холодна с ним и не разговаривать до самого отъезда.

– Амар, подожди.

Он останавливается, поворачивается к ней, но не поднимает глаз.

– Я не говорю: не делай этого. Я говорю только: не заходи слишком далеко, иначе не сможешь вернуться назад, домой.

Наконец ее слова тронули его, она видит это по тому, как сошлись его брови, как лицо становится открытым и беззащитным. Нужно только, чтобы он продолжал слушать. Нужно, чтобы брат кивнул или ответил что‐то, предполагавшее, что он понял.

– Хадия, – тихо отвечает он тоном, из которого ясно, что это она не сумела понять, – здесь я никогда не чувствовал себя дома.

Амар все еще спит. Следующие сутки после дня ашура, три часа. Скоро Хадия уедет, чтобы начать новый семестр. Худа по‐прежнему в мечети – встречается с учениками и занимается уборкой после спектакля, который организовала для них. Хадия с порога заглядывает в спальню матери и видит, что та дремлет.

– Хадия? Все в порядке. Я не сплю. Входи, – говорит она, не открывая глаз.

Хадия ложится рядом на бок. Мама открывает глаза и смотрит в потолок. Когда Хадия в детстве видела, что мать плачет, как маленькая девочка, то немедленно тоже начинала плакать. Даже если причиной был фильм, тронувший маму, – не важно. Мама так тиха, что Хадия понимает: нужно помолчать. Покрывало шуршит под ее головой, она уверена, что мама услышит даже шорох ее ресниц по наволочке.

– Я все делала правильно, – говорит мама.

Хадия не просит пояснений. Она нервничает: мама сказала это на английском. Не то чтобы она не знала английский. Но их домашним языком, повседневным и удобным, всегда был урду, разве что иногда Хадия не находила нужных слов.

– Я вышла замуж, когда родители сказали, что пора выйти замуж. Я молилась, стараясь не пропустить ни одной молитвы. Даже если что‐то пропускала, старалась произнести ее позже. Я никогда не говорила родителям «нет». Ни разу. Даже ни разу не фыркнула. Они сказали, что он живет в Америке. Я ответила: как пожелаете. Что посчитаете лучшим для меня. Я, как ты, могла пойти в школу. А потом еще в другую школу. Я могла сказать: это моя жизнь. Это моя комната. Моя индивидуальность. Мое дело.

Она сделала паузу и продолжила:

– Я никогда не работала. Твой отец сказал: «Если я могу содержать тебя, Лейла, почему бы тебе не остаться дома, с детьми?» И я согласилась. Я оставалась с вами тремя. Я хотела этого. Мне повезло: другие матери не могут сидеть дома, даже если хотят, но я могу. Я была с каждым из вас все дни, когда вы были дома. Никогда не оставляла вас одних. Никогда не позволяла вам ночевать в домах друзей. Никогда не отпускала никого из вас в парк одного. Знаешь, что происходит с детьми в этом мире? Знаешь, каков этот мир? Когда вы играли во дворе, я прислушивалась к шуму машин, чтобы убедиться, что они не… как это… что тормоза не визжали. Некоторые родители выходят куда‐то вдвоем. Ты ведь знаешь? Ездят в путешествия, ходят в кино. Но не мы. Никогда. Пойдемте все вместе, с вашим папой, всегда говорила я. Пойдем в кино, которое понравится детям. Я отвозила вас в воскресную школу. Мы пропускали уроки, только когда кто‐то из вас болел. Я привозила в школу и забирала из школы. Три раза в неделю возила вас изучать Коран. Ждала в машине по два часа, потому что учитель арабского жил далеко. Каждый раз, когда Амар объявлял, что ненавидит очередного преподавателя Корана, я находила нового, и мы тратили на дорогу еще больше времени. Мы ездили в зиярат [21] Паломничество. . Каждую неделю мы ходили в мечеть. Мы были не из тех семей, которые ходят в мечеть один или два раза в год. Такие семьи бывают. Скажи, что я дала тебе или Худе такого, чего не дала ему?