Фатима Мирза - Место для нас

Они уходили из мечети, шагали к неярко освещенной парковке и говорили о том, о чем Амар никогда бы не смог говорить с кем‐то еще. Уличные огни отражались в мутных лужах, и Амар признался, что хотел бы верить в Бога, которому поклоняется отец, и боится потерять это стремление. Аббас касался его плеча, не давая наступить в глубокую лужу. «Знаешь, если ты не слушаешь, еще не значит, что не веришь», – заметил как‐то Аббас.

Аббас знал, когда прекратить ссору с родителями. Знал, как сохранять тайны, разглашение которых может повредить ему или ранить их. Он вовсе не испытывал неприязни к правилам, но умел оградить себя от родительского недовольства. Амар не мог сделать нечто подобное, не чувствуя себя лицемером. А сейчас оттянул ремень безопасности, потому что он казался слишком тугим, врезался в костяшки пальцев. Амар боялся думать о том, кого потерял. Единственного человека, в присутствии которого мог согрешить под всевидящим оком отцовского Бога, зная, что никогда не будет отвергнут.

Отец забыл включить дворники, но ни Хадия, ни Амар не подумали напомнить ему. Капли воды собираются на переднем стекле, когда машина останавливается на красный свет, и каждая капля отливает красным.

Отец поворачивается к Хадие, сидящей на заднем сиденье. Она прислоняет голову к двери машины и смотрит в окно. Подрагивает вместе с машиной. Отказывается встретиться глазами с братом, хотя знает, что он смотрит на нее. Амар всегда гордился тем, что мог понять, что чувствует Хадия, по выражению ее лица, по тому, как она держится, по тому, о чем умолчала. Но сегодня ее трудно разгадать.

Улица, на которой жил Аббас, забита машинами. Похоже, новость разнеслась по всей округе. «Это трагедия», – думает Амар, когда они выходят из машины и за ними хлопает дверь. Сегодня все они потеряли молодого человека, которому едва исполнился двадцать один год. Он знает, что эта ночь станет разделительной полосой его жизни. К тому времени, как они входят в дом, все промокли до костей. Здесь тепло из‐за собравшихся людей, которые все прибывают и прибывают. Тошнотворно думать об Аббасе как о теле. Теле, которое нужно похоронить.

Первая комната, гостиная, полна женщин. Амиры здесь нет. Но мать Аббаса, тетушка Сиима, окружена женщинами, которые обнимают ее, выражают соболезнования, говорят как с малым ребенком, открывают ей объятия, что лишь заставляет ее плакать громче. У него возникает странное ощущение, что в этой комнате он чувствует себя в безопасности, но он не уверен, помнит ли все, что там происходило, или это было во сне. Он не может смотреть на тетушку Сииму. Другие женщины сидят группами и читают Коран. Хадия садится в углу. Одна. И не берет книгу. При виде ее ничего не выражающего лица Амар расстраивается. Взгляд настолько пустой, что ему хочется встряхнуть ее. Он поспешно отворачивается и идет за отцом туда, где собрались мужчины. Но на полпути говорит отцу, что сейчас вернется. Отец кивает и уходит один.

Дом Али большой и красивый, Амар знает здесь каждый уголок. Когда‐то они играли тут в прятки в темноте, и даже сейчас он мог с закрытыми глазами найти дорогу. Коридор справа заканчивается лестницей, ведущей наверх, той, которой пользуются только члены семьи. Он останавливается у ее подножия. Из комнат за спиной доносится шепот. Никто не смеет говорить громко в доме скорби. Идти наверх – большой риск. Еще больший риск – идти прямо к ее спальне и стучать в дверь. Возможно, нет ничего более постыдного, если их застанут наедине в ее спальне.

Но это его жизнь. Это то, что он хочет делать со своей жизнью. Он подходит прямо к двери, давно зная, что за ней ее комната, и впервые касается ручки костяшками пальцев. Проходит целая минута. Он дважды поворачивается и оглядывает пустой коридор, боясь услышать звук приближающихся шагов. Дверь открывается. Ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо, потом немного больше. Вот оно! Она открывает дверь шире, увидев Амара. И это кажется вехой. В груди что‐то замирает, когда он замечает, как измучена она рыданиями, как распухло и покраснело ее лицо. Он чувствует себя виноватым за частое сердцебиение, виноватым за то, как отчетливо сознает, что они одни. Она отступает от двери, давая ему пройти. И он входит.

– Не хотела идти вниз, – признается она. Словно они уже были друзьями. Она говорит голосом, непохожим на тот, который он помнит. – Слишком много людей. И никого, кто знал его по‐настоящему.

В машине он гадал, как они будут говорить о том, что случилось. И теперь понимает, что легко говорить «знал» вместо «знает». Ее невообразимо зеленые глаза обрамлены красной каймой. Он вбирает взглядом мельчайшие детали обстановки: широкая кровать у окна, раздвинутые шторы, распахнутые створки, дождь, яростно атакующий стекла. Стены выкрашены в зелено-голубой, цвет яйца малиновки [13] Цвет яйца малиновки – американская малиновка откладывает яйца с синим пигментом, поэтому в английском языке зелено-голубой цвет называют также «robin egg blue». . Рядом с Амаром – белый письменный стол, на нем стоит фото в рамке, которое выглядит так, словно ему здесь не место. Он поднимает снимок. На нем четверо: Аббас, Саиф, Кемаль и она. Улыбающееся лицо совсем молодого Аббаса… Амар вспоминает, что таким он был в тот год, когда они поехали в лагерь вместе с группой от мечети и вдвоем гуляли по ночам, не включая фонарики. Они считали это храбростью. Стояли тогда посреди темной дороги и слушали ночные звуки. Через прогалы между листьями лунный свет очерчивал на тропинке темный рисунок. Чувствовалась сила ветра, пролетавшего сквозь деревья.