Александр Григоров - Знать [СИ]

— Я прошу прощения, а можно повторить? У меня, знаете ли, слуховой аппарат, контакты отходят.

Он снова почесал себя за ухом, и я заметил, как оттуда за воротник пиджака вьется тонкий шнур.

— Что именно повторить? — спросил я.

— Все с начала.

Крейг и Марти переглянулись. Они больше не выглядели самоуверенными бойцами, способными сражать острым словом. Сержант крякнул и с раздражением зашуршал газетой. Двое из комиссии замотали головами.

Я коротко поклонился.

— Не могу отказать высокой комиссии, поскольку заинтересован в положительном отзыве. Но предупреждаю — доза отрицательной информации сверх нормы вредна.

— Прошу прощения, — прокряхтел старик, — но я настаиваю.

Дама и юноша потупили взгляды, а я был уверен в успехе. И парням лишнее время на свободе, пусть под присмотром, в радость.

Я опять вышел на авансцену, коротко сказал о сути проекта и дал знак Крейгу и Марти.

Они пошли на второй круг. Теперь — смелее, с логическими паузами и смысловыми ударениями. Один бог знает, как долго я с ними бился над техникой боевого слова. Результат мне нравился больше с каждой минутой. Но когда я посмотрел на комиссию, меня прошиб пот.

Финансистка и аспирант сидели спокойно, прислушиваясь к собственным ощущениям. Не дождавшись прежней боли, застрочили в блокнотах, на лицах появились улыбки.

Старик тоже сидел без напряжения и слушал с интересом, будто ему рассказывали занимательную байку, которую следует запомнить и пересказать друзьям по клубу.

После синхронного вопля: «Какого хрена уставились?!», комиссия подождала с полминуты. Программа эксперимента закончилась, по моим расчетам, такого количества фраз достаточно, чтобы понять суть изобретения.

Форсаунд показал стабильную «девятку», в тишине стрелка сполза до «тройки», потом упала до ноля.

Я сдвинул вниз ползунки на пульте.

Комиссия встала.

— Pridurki — это по-русски? — спросил старик. — Нам нужна комната для обсуждения. И, если можно, чай…

…Они совещались три часа. Вызывали Крейга и Мартина по одному и вместе, просили показать теоретические расчеты с результатами исследований. Я ломал голову над тем, почему эксперимент провалился. Мысль, которая засела в голову после нулевой реакции на повторное словоизвержение, ползла, как метастаза.

И до меня дошло.

Господи, как я не догадался раньше?! Ведь меня тоже не брала ругань подопытных, и я списывал это на привыкание. В нем как раз и дело! Какой идиот! Завтра в газетах появятся заголовки, вроде «Британские ученые не смогли доказать, что словом можно ранить». «И потратили на это сотни тысяч фунтов», — добавят про себя налогоплательщики.

Я не дождался решения, уехал домой. Вокруг буйствовало лето, расцветая новыми картинками на билбордах и рекламой по радио. В поисках музыки я лавировал по частотам. Но в песнях звучали слова, а с ними я не желал больше иметь ничего общего.

Вечером позвонил куратор и сказал, что комиссия зарубила проект. Говорил деликатно, просил сдать аппаратуру по описи. Чуть не стихами намекнул, что неплохо бы освободить лабораторию до выходных. Потом начнутся каникулы, помочь с выносом будет некому. Было приятно сотрудничать.

Я хотел посмеяться над собой и взбодриться. Вроде, сильные люди обладают таким талантом. Но я до боли в пояснице ненавижу юмор.

Наутро пришлось плестись в «Кулхэм», забирать личные вещи и готовить «обходные» документы. На автостоянке встретил бывшего куратора, он сообщил, что в моей комнате сидит глава новой лаборатории — по разработке методов снижения дискомфорта при квантовом удалении волос.

Очень актуальная, между прочим, тема. Как для британских ученых.

С комом в горле я зашел в здание, поднялся на этаж и остановился перед дверью.

Все было зря. Я растратил жизнь на ерунду. Так новенькую пятерку меняют на фунтовые монеты. Сумма та же, но гораздо тяжелее.

Взялся за ручку и открыл дверь.

На моем месте сидел Чет Шеминг.

Быстро же он вернулся из Сакраменто. Если вообще туда летал.

— Как это у тебя происходит? — спросил Лёнчик, выпуская дым в потолок. Дома он не курил, а в гостях предавался вольнице.

— Да как… скажу что-нибудь, и человек лежит. Будто я его ударил.

— А о том, чтобы ударить, думаешь?

Рёшик вспоминал. Словесная сила проявлялась, когда он раздражался, а собеседник казался противным. В такие моменты жалеешь, что в тебе метр шестьдесят роста.

— Как тебе сказать, — протянул он, — я хочу не то чтобы ударить, а увидеть, что человек признал мою правоту. Потому, что я умнее.