Инна Хаимова - На полпути к себе...

У грузовика, врезавшегося в автобус, не сработали тормоза.

— Какая нелепая смерть, — говорили соседи по дому. — Надо же: пережить войну — и погибнуть в автобусе.

Хоронили Фросю всем домом. Ни одной слезы не уронила Юна. После кладбища она сразу пошла в парикмахерскую.

— Отрежьте мне косы, — сказала она сухо.

Когда увидела одну косу в руке мастера, поняла — детство кончилось. До этого была одна жизнь. Была жива мама. Теперь все другое, теперь все решения надо принимать самой. На улице Юна стала запихивать косы в сумку. Потом поспешно вернулась в парикмахерскую.

— Вот, возьмите. Мне они не нужны, — и она протянула парикмахерше косы.

Что заставило ее тогда их остричь? Воспоминания с годами теряют свои четкие очертания, расплываются в дымке времени. Может быть, таким образом попыталась тогда очиститься перед памятью Фроси? Или, может быть, надеялась утвердиться в своей самостоятельности? На эти вопросы уже не ответить — ушло, истаяло.

На новую квартиру перевозили Юну Паня, Рождественская с мужем и Курбаши.

— Женька, ты куда ево ставишь? — покрикивала Паня на Рождественскую, когда та футляр от патефона поставила на коробку с посудой. — Ейное это приданое! А ты, девка, исть будешь у меня, если нечего, — обернулась она уже к Юне. — Сволочей много…

И поняла тогда Юна, что Паня зовет остаться с ней, что всегда она ее накормит, когда будет трудно.

— Да не на край земли отвозим, — ответила за Юну Рождественская, вскидывая заметно располневшие руки к вискам, — вот мебель перевезем, а Юночка пока у нас поживет. Что ей там одной делать?

— На что одна, — всхлипнула Паня, — я одна остаюся? Вона ты, Женька, лыжи тоже навострила. — Она утерла кулаком катившуюся слезу. — Знаю, твой скоро получит комнату. В Песчаных улицах. Уедешь ты. Юнка пусть со мной пока останется, — твердо закончила дворничиха. — Не рассыпь меблю, осторожно ее! — кричала она уже Курбаши, тащившему спинку кровати.

До сих пор сохранилась у Юны медная кровать Рождественской, та, на которой они с Фросей спали много лет.

Дом, куда Юна переехала, был построен в семидесятых годах прошлого века. Кирпичный, с высокими потолками, венецианскими окнами, большими пролетами лестниц, перила которых были увиты замысловатыми металлическими цветами. Дом создавал впечатление фундаментальности, вечности… Некогда здесь жили купцы и инженеры, известные актеры. Рядом находились церковь, баня и неподалеку — резиденция губернатора. Со временем этот дом надстроили, в подъездах появились лифты, сменились и его обитатели, поселившиеся теперь в «апартаментах» — коммунальных квартирах. Та, в которую въехала Юна, в свое время принадлежала известной московской портнихе и служила одновременно салоном-мастерской. Все шесть комнат, потолки которых были украшены лепкой в стиле барокко, сообщались между собой широко раскрывавшимися дверями, создавая огромную анфиладу комнат. В то же время каждая комната имела свою боковую дверь в узкий коридор. При надобности любая комната могла стать изолированной.

Такая надобность пришла. Смежные двери были забиты, прошиты досками, заштукатурены. И шесть семей поселились в квартире. Каждая из них жила обособленной жизнью. Объединяла жильцов кухня. Здесь решались все проблемы мировые и узкоквартирные. Ко времени вселения Юны старожилов в коммуналке осталось немного.

Ближайшими соседями Юны оказались директор продуктового магазина, крупная женщина с выпученными глазами и всегда непромытыми волосами. Слоновьи ноги, широко расставленные, с трудом передвигали огромное туловище хозяйки. Оно было настолько велико и монолитно, что казалось, будто ее голова с сосульками слипшихся волос начинается прямо от лопаток.

Ее муж, шофер продуктовой машины, был худ и походил на веревку, извивающуюся во все стороны. Муж любил подглядывать в замочные скважины соседских дверей. Не раз он ходил с шишкой на лбу!

В самой дальней комнате жила семья слесаря. Тот в свободное время тачал обувь.

В центре квартиры занимала комнату семья зубного техника. Его мать, расплывчатая седая женщина, повадками напоминала наседку. За глаза, а порой и в глаза ее называли «мамашка». И жила в этой комнате ангорская пушистая кошка, которую «мамашка» ежедневно утром и вечером выводила гулять, повязав на шею бантик, а к нему бечевку. Кошка выглядела кокетливой. Цвета лент на ее шее менялись ежедневно.

Клиенты, ужимаясь в размерах, боком протискивались в комнату протезиста. Они-то и становились причиной скандалов между директоршей и «мамашкой». Директорша блюла порядок в квартире. Она зорко следила, чтобы, не дай бог, кто-то из жильцов мог манкировать своими общественными обязанностями, установленными квартирным «кодексом». «Мамашка» же, наоборот, стремилась провести блюстительницу порядка.