Инна Хаимова - На полпути к себе...

— Вру?! — он с издевкой посмотрел на нее. — Да Генка в тебе даже женщину не видел, — с расстановкой, произнося каждое слово по слогам, отчеканил Серафим. — Сама к нему навязалась. В парке прилипла. И какую-то музыку в честь его сочинила. И костюм ему купила… И чечетку на улице отбивала. Генка хвалился! Деньги-то где достала?

Юна давно уже не слышала его, находясь будто в прострации.

— Какую женщину?! — она непонимающе уставилась на него.

— Обыкновенную. Рождественскую, что ли, забыла? Тебе-то уж ее офицеров лучше помнить. Тебя не добивался, потому что боялся! Заставят жениться… А приданое у тебя — Фрося да Паня, может, еще и сама Рождественская. Мою приятельницу Иру из кордебалета в жены берет. У нее мама… Так она его на всю жизнь обеспечит!

Юна как-то вся поникла, нутром ощущая правду в словах Серафима и необратимость случившегося. Жалкая фигура девушки внезапно вызвала прилив нежности у Серафима.

— Ну, хочешь, я на тебе женюсь, — вдруг виновато сказал Серафим.

— Ненавижу тебя! — почти сорвавшийся до шепота голос Юны врезался в Серафима. — Ничтожество! Да я лучше за Курбаши выйду замуж, чем за такую дрянь… — Она не успела закончить фразу. Звонкая пощечина ошеломила ее. И тогда слезы хлынули из ее глаз. Впоследствии Юна никогда не позволяла себе плакать при людях.

А тогда, недоумевая от пощечины, неожиданной Для него самого, от слез, увиденных им, Сима упал на колени:

— Юночка, родная, не надо. Я все наговорил. От злости. Нравишься ты мне…

Но Юна уже взяла себя в руки, вытерла платком лицо и безразличным металлическим голосом отрубила:

— Встань. Все это правда. Но лучше б ты сдох! — и, повернувшись, пошла.

Спустя годы, когда Серафим и в самом деле стал знаменитостью, однажды он опубликовал хороший рассказ о любви, в котором описал встречу с Юной. Рассказ был одним из самых сильных, самых проникновенных его сочинений. Именно к этому времени он овладел мастерством чужие чувства выдавать за открытые им самим.

…Через несколько дней Юна встретила Гену. Она открыто, как учила ее Фрося, спросила:

— Так ты что, не видишь во мне женщину?

— Женщину? — усмехнулся он. — Ведь ты еще несовершеннолетняя.

— Мне уже восемнадцатый…

— Вот именно. Значит, сейчас-то семнадцать. Чтоб было все ясно, сообщаю… Мы с Ирой в июле расписываемся и едем в Ленинград. Медовый месяц. Светская девушка, светская жизнь. Ее мама дарит «Москвич»… — он еще продолжал что-то взахлеб рассказывать, а она уже бежала домой, не слыша его. Если бы кто-нибудь увидел ее сейчас — не узнал бы. Лицо осунулось, длинная шея еще больше вытянулась. Что-то в измененных чертах ее лица, в блеске глаз напоминало маленького затравленного зверька. Каждая клеточка в ней кричала от боли…

И еще была встреча с Геной. Много лет спустя.

Совсем недавно, когда Юна уже была на пороге сорокалетия, она столкнулась с Геннадием на улице неподалеку от редакции газеты, где Юна числилась внештатным сотрудником. Еще в дни юности Серафим научил ее азам репортерского дела и иногда брал с собой на задания. Потом занималась на курсах рабкоров при Союзе журналистов, чтобы доказать тому человеку, которого любила, что и она на что-то способна. Теперь нет-нет на страницах городской газеты да и появлялась ее фамилия.

Резко притормозив у дверей редакции, Юна выскочила из машины. Вдруг ее окликнули.

— Юна?!

Она обернулась. Геннадий. Белозубая улыбка, искрящиеся радостью глаза. Сердце ее екнуло.

— Ты ли это, Юнка? — во взгляде сквозило недоумение. — Смотрю и думаю, что за светская дама? А ты все такая стройная, красивая. Ты здесь что делаешь? Работаешь?

Он мало изменился за эти годы. Немного морщин на лице, немного седых волос. Элегантен, подтянут. Юна смотрела на него и ничего не могла понять. Сердце билось ровно, спокойно.

— Как же я тогда не разглядел в тебе это комильфо? — продолжал быстро Геннадий. — Где же были мои глаза? Девочка из подвала на своей машине! Впрочем, я иногда встречал твою фамилию в газете. Но не думал, что… Ты что, не замужем?

«Научился задавать вопросы», — подумала Юна.

— Как ты живешь? — продолжал он.

А Юна поймала себя на мысли, что его жизнь ее совсем не интересует. И она вдруг поняла, что за все годы ни разу не вспомнила о нем. Подумала еще: «Боже, неужели я его любила?» Этого нестареющего мужчину, который тянулся к так называемой «светской жизни», и все у него было напоказ, даже женитьба.

— Живу, — нехотя, едва слышно ответила она. — Ты извини, я тороплюсь. Мне некогда. Меня ждут, — и она повернулась, чтобы уйти.