Инна Хаимова - На полпути к себе...

Гости засмеялись, зашумели, а Юна уже держала стакан с шампанским. Она вообще в первый раз пила вино. То ли от шампанского, то ли от веселья и возбуждения, то ли от внимания, обрушившегося вдруг на нее, она почувствовала себя увереннее. Глаза ее заблестели, щеки запылали. Она танцевала непрестанно, не пропуская ни одного танца.

Серафим весь вечер не сводил с нее глаз. Чувствуя это, Юна все больше и больше заводилась, отдавалась танцу, отрешившись от всего вокруг. Еще крутилась пластинка на диске радиолы, еще Юна пыталась что-то изобразить в своем танце, когда нечаянно кем-то брошенное имя «Гена» вернуло ее на землю. Один из гостей спрашивал о нем у Серафима. Сердце Юны учащенно забилось, краска сошла с лица, глаза потухли…

«Я сейчас умру», — подумала она. Хотела присесть. Потом, раздумав, бросилась к радиоле и включила ее на полную громкость. Хотелось ничего не слышать, оглушить себя…

— Поздно уже, — подошел к ней Серафим и нежно взял за руку.

Юна хотела выдернуть руку, но не выдернула.

— Выгони всех, — вдруг сказала она, — я останусь у тебя.

Серафим опешил:

— Ты что, серьезно?

— Фрося на дежурстве, — она впервые назвала маму по имени.

— Ты что, серьезно? — еще раз переспросил Серафим.

— Я так хочу.

Она даже не видела, как разошлись гости. И вот Симка стоял перед ней на коленях, целовал каждый ее пальчик и бормотал нежные слова. А в сознании Юны горели слова: «Уничтожу! Уничтожу!»

…Ей казалось, что только так она должна поступить, чтобы никогда к Геннадию не возвращаться, даже в мыслях!

Уже поздно ночью Серафим вышел в кухню. Юна соскочила с кровати и спешно натянула платье.

— Надо домой, — пряча глаза, сказала она спокойно вошедшему Симке и удивилась своему спокойствию.

— А у меня в одиннадцать утра самолет, — улыбнулся он. — Наша группа летит в Крым.

Он нервно зашагал по комнате. Затем приблизился к ней, обвил руками ее шею и прижал Юну к себе:

— Я никогда не видел моря. Понимаешь, первый раз!

Юна стояла с безразлично повисшими руками. Серафим приподнял ее подбородок, попытавшись заглянуть в глаза. Юна отвернулась, отстранилась.

— Ну, хочешь, я не полечу? Останусь в Москве, с тобой?

Но Юна, высвободившись из его объятий, быстро заплела распущенные волосы, так, как ее научила Фрося. И неожиданно произнесла не без хвастовства:

— А мы через две недели переезжаем. Завтра я в музыкальное училище пойду. С тетей Женей. Покажемся. Вопрос о приеме решен…

Зачем ей нужно было хвастать? И хвастовство ли это было? Вероятно, ей просто захотелось самоутвердиться, показать, что произошедшему она, Юна, особого значения не придает.

Утро того же дня изменило все в ее жизни.

Ни голоса, ни выстрелы, ни грохот проходящих танков — ничто не доносилось сюда, в этот уголок, отстраненный от мира. Небольшая поляна была залита утренним солнцем, ласковые, мягкие лучи которого пробивались сквозь густые ветви деревьев и кустарника. Солнечные блики скользили по желтым чашечкам куриной слепоты, выцветшим незабудкам, клеверу. Тихо перешептывались травы, испарялась утренняя роса. Всюду был покой. Его не нарушали короткие трели дрозда и привычная суета муравьев. Открывавшаяся им голубизна неба казалась бездонной — ни облачка на нем.

— Как я скучала без тебя!.. — шептала Фрося.

Ее голова покоилась у Василия на плече, а он травинкой осторожно водил по ее лицу.

— Как же я скучала!.. — повторяла она снова и снова.

Он молча улыбался, продолжая водить травинкой. Фрося взяла его руку, поднесла к губам:

— Люблю твои руки, твое дыхание люблю. — Она приложила голову к его груди. — Хочу улететь с тобой. К звездам подняться… Обними меня… Не отпускай больше… Ты жив, мой любимый.

Вдруг Фрося почувствовала удар и услышала грохот. Василий исчез, она перестала его ощущать. Его не было теперь рядом.

— Не уходи, — крикнула Фрося, — я так счастлива с тобой! — но образ Василия растворился в небесной голубизне. — Я еще не все сказала, — уже шептала Фрося. — Наша дочь стала взрослой. Она…

Грохот разорвал безмолвие. Языки огня, пожара, чернота разверзшейся земли и неподвижная голубизна неба смешались. Ее сердце остановилось.

Еще совсем недавно, разморенная от монотонного покачивания автобуса, солнца, бьющего в лицо, Фрося, прикрыв глаза, прислонилась к окну. А теперь она медленно безжизненно валилась набок. Тонкая красная ниточка струилась по ее лицу.

Автобус стоял, уткнувшись в фонарный столб. Солнечные лучи больше не отражались от нагретого стекла. Его не было — несколько острых осколков торчало в проеме окна.