Эли Фрей - Дурные дороги

Все смотрели на меня с удивлением и ужасом.

– Оу, вот это да… ― сказал Юрец. ― Неужели это все про тебя, ребенок? Я бы еще мог поверить, если бы все это стряслось с ним, но чтобы с тобой… Ты меня удивила. Требую на ночь поставить караульных. Не хочу утром проснуться, а точнее ― не проснуться ― с проломленной башкой.

Все засмеялись.

– Очень смешно, ― нахмурилась я. ― Давайте, издевайтесь над бедным ребенком, который попал в беду.

– А я же говорила, что они такие, как мы. ― Сидящая рядом Ника обняла меня.

Раздался звонок мобильного. Вернулся хозяин хаты.

У подъезда стояла нетрезвая компания. Один из ребят узнал наших.

– Игорь, Аня, Ника, Ден! Здорово! Рад вас видеть! А где это конское дерьмо? О, а вот и он! Юрец! Соскучился по тебе больше всех!

Парень взял худенького Юрца в охапку и поднял его, как пушинку.

– О, у вас двое новеньких? Не помню таких! Здорово!

Зайдя в подъезд и налюбовавшись по пути на грязную штукатурку и оплавленные перила, мы поднялись на последний этаж и вошли в квартиру. Две комнаты, потемневший паркет, красные ковры на стенах. Окна заклеены газетами. Всюду стоял затхлый запах старой крупы, так обычно пахнет от бабушек. Мы всемером вместились в одну комнату. Единственную кровать заняли Ника, Аня и Игорь. Ден лег на раскладном кресле (Ден и кресло ― единый организм, была бы его воля, он бы и по улице передвигался вместе с креслом), а я, Тошка и Юрец разместились в спальниках на полу.

Утром я проснулась от аппетитного запаха чеснока. Поскользнувшись в коридоре на чьей-то засохшей блевотине, прошла на кухню и увидела Нику, которая жарила на огромной сковородке целую гору макарон с колбасой. За столом с банкой пива в руке хозяин хаты читал вслух газету.

– Ты только послушай. На этом кладбище позавчера соседа резанули. Шестьдесят ножевых, свои же замочили. Правда, весело жить, когда под окнами такая прелесть? Доброе утро, девчонка! ― Последние слова были обращены мне. ― Прости, забыл, как тебя звать…

– Даша.

Из окна открывался живописный вид на оградки и кресты. Да уж, понятно, почему все стекла залепили газетными листами.

В этой квартире мы зависли на три дня. Три дня нескончаемой попойки. Каждый день к пяти вечера хата забивалась людьми, и начинался хаос. Водка, энергетик и апельсиновая газировка, рок, секс и блев, шалфей. Квартиру наводняла толпа зомби. Они кричали, скрипели и перетекали из комнаты в комнату.

Мое настроение менялось каждый час. Иногда пробивал депрессняк, такой, что хотелось открыть окно и прыгнуть в чью-нибудь могилу. Потом я вдруг чувствовала, что меня переполняют жизнь и счастье, и что-то еще, такое сильное и светлое, что принадлежит только мне. И мне хотелось смеяться, иначе меня просто разорвет! Сидя на полу на подушках, подпевая колонкам, я глотала крепкую бодягу из пластикового стакана. Моя голова и все стены тряслись в такт музыке.

Кто-то открывал бутылку пива глазом. Кто-то угрожал кому-то топором, орал на весь дом. Его скрутили и связали, кинули на кровать, чтобы проспался. Кто-то в этот момент отдирал газеты от окна и размазывал по стеклу плавленый сырок «Дружба».

Эти дни Юрец ходил (а точнее, сидел) исключительно в трусах. Они у него были такого мерзкого горчичного цвета, что я невольно задалась вопросом: так задумывалось изначально или они стали такими от жизни? Юрец обкурился шалфея и два дня без перерыва, не отлипая от стула, перебирал на кухне мешок гречки от шелухи. Он злобно огрызался и обещал отхватить нос каждому, кто посмеет ему помешать. Закончив дело, он отрубился и упал, после чего его заботливо отнесли в комнату и утрамбовали в спальник.

У Ани и Игоря был дикий безудержный секс в комнате, где еще находилось с десяток человек. Ден все три дня без движения сидел в кресле и уже слился с ним в единую массу, ― лишь изредка он подносил ко рту руку с косяком и молча залипал на ковер на стене. Нику пробило на творчество: это она рисовала сырком на окне, потом взялась за кетчуп и горчицу.

Тошка танцевал и скакал по квартире так, будто ему в зад натолкали перца. Шалфеем он не злоупотреблял, зато водку с энергетиком хлестал как верблюд. Ну а я курила шалфей и смотрела на трещины в стене. Оттуда вылетали скаты ― большие, плоские, похожие на лоскуты, с мягкими плавниками, они плавно покачивались в воздухе. Вот вылетел пятнистый ― зловещий и печальный, следом за ним ― розоватый с черными точками; из другой трещины выплыл серый с длинным хвостом-шипом… Они кружили под потолком, вокруг люстры, ― ядовитые, электрические, такие прекрасные…