Александр Бушков - Месяц надежды [litres]

Она ничего еще не понимала, но не сомневалась в одном. Таких наград ни за что не получил бы повар, служивший не только на безопасной и даже веселой финской границе, но и в любом другом месте. Их вообще не получил бы повар!

Оля вспомнила, что недавно говорил ей дедушка. Теперь она начинала думать, что зря ему не поверила.

Девушка отложила награды и – семь бед, один ответ – взялась за фотографии, цветные, но явно сделанные каким-то скверным аппаратом. Она собрала их в стопочку и стала разглядывать по одной.

Сюжеты разнообразием не блистали. Молодые парни, редко-редко в аккуратном камуфляже, большей частью в какой-то странной форме, выцветшей, поношенной. Большинство с автоматами, хотя кое у кого пулеметы, а у некоторых – какие-то странные громоздкие штуки. Лишь на паре-тройке снимков ребята откровенно позировали, приняв бравые позы, картинно держа оружие. На остальных – а их было десятка два – они просто стояли, сидели, лежали, глядя в объектив. Вот на заднем плане танк. Тут какая-то военная машина на высоких колесах и еще одна, с пулеметным стволом, торчащим из башенки.

В конце концов она нашла Алексея, хотя узнала его не без труда. Он, оказывается, тогда носил лихие усики, как сегодня Макс. А Макс – вот он, рядом, никакой ошибки. Алексей сидит на корточках, повесив автомат на плечо, обнимает за шею здоровенную овчарку. Она, в отличие от людей, уставилась в объектив явно настороженно, так, словно ждала от фотографа какого-то подвоха, оттопырила острые уши, видно, что слегка напряглась.

Оля положила все на покрывало и долго сидела, глядя в стену. Никаких мыслей в голове у нее просто не было. Она словно заглянула в какой-то другой мир, никогда прежде с ее привычным, обыденным, уютным не соприкасавшийся. Она в том мире никогда не была, а вот Алексей, выходит, бывал. И не просто так.

Никакая это не финская граница. Здесь сухо и жарко, сплошной песок, нет ничего, кроме корявых, едва ли не засохших кустов. На некоторых фотографиях видны горы, заросшие лесом, вроде бы такие же, как в Сибири, но как-то сразу чувствуется, что это другая земля.

– Любуемся?

Оля подняла голову, вскочила, сгорая со стыда, словно была поймана на подсматривании. Алексей стоял в дверях спальни. Лицо у него было вовсе не сердитое, отрешенное какое-то.

– Алеша, – сказала она торопливо, покаянно. – Я по ящикам не шарила, никогда не стала бы. У тебя там ужасный беспорядок, я хотела уложить белье как следует, а коробка сама выпала.

– Да не нервничай ты так. Я же тебе верю. – Алексей подошел к ней, поцеловал ее в щеку, сел рядом. – Нашла, значит. Ничего, в День пограничника мне все равно пришлось бы засветиться. Так что не переживай. Ну да, выпала. Ты все посмотреть успела?

– Ага. Так это, значит, твое.

– Да уж не чужое, – сказал он без всякой гордости, скорее устало. – Кажется, я чего-то удостоен, награжден и назван молодцом. Такие дела, Уелинка.

– А это ведь Макс, правда?

– Он самый. А Паша – вот он, красаве́ц, с гранатометом для пущей солидности, хотя никогда гранатометчиком не был. Случалось, что некоторые сугубо пехотные личности и в танк залезали, голову из люка выставляли. Мол, три танкиста, три веселых друга. Потом они посылали фотки девушкам и врали напропалую. Молодые были. – Он усмехнулся. – Один экземпляр опалил спичкой письмо со всех четырех с сторон, а оно было примерно такое: «Дорогая Маня! Пишу тебе из горящего танка, в лепешку раздавив перед тем две вражеских пушки. А третья меня таки достала, сволочь. Может, больше никогда и не увидимся, так что тебе на всякий случай мой прощальный привет. И помни, я к тебе всегда относился не так, как к другим. Теперь уж, наверное, бывший твой Ваня». Как-то так. Ты знаешь, эта дуреха поверила, совершенно не подумала, как это письмо из горящего танка могло попасть на почту. Потом она сама три письма командиру части накатала, умоляла его рассказать, как именно погиб в горящем танке ее героический Ванятка и не дадут ли ему теперь посмертно Героя России. В итоге получил этот экземпляр неделю гауптвахты за идиотские шутки, смущающие в тылу умы гражданских людей. – Алексей помрачнел и добавил: – Он, вообще-то, потом и правда погиб, не в танке, конечно, служил в обычной пехоте.

– А ведь дедушка мне говорил!.. – вырвалось у Оли.

– Что? – заинтересовался Алексей.

– Через неделю после дня рождения я у него была. Он и сказал: «Да твой парень, Олька, зуб даю, воевал». Я ему стала доказывать, что ты был поваром на финской границе, дура такая. – Оля сердито глянула на Алексея. – А он смеется. «Воевал-воевал, точно тебе говорю. И шрамы такие бывают от осколков, гранатных или мелких снарядных, и глаза у него… Я по ним как-то узнаю таких людей». Я ему тогда не поверила, а он, выходит, правильно определил.