Сэмми Гронеманн - Хаос

Это воскресенье принесло ему в некотором роде утешительное сознание того, что он был неправ. На этой проповеди он впервые не увидел ободряющих киваний — впервые с начала его службы в Борычеве. Случилось это ближе к концу проповеди. Он говорил о пасхальном звоне, который с многочисленных колоколен не только созывает верующих на молитву, но и разносит радостную весть о Христовом Воскресении. И пока он говорил, что эти колокола возвещают о любви всем христианам, будь они протестанты, будь католики, греческие или римские, головы стариков качались в привычном темпе. Но когда, набравшись духу, пастор провозгласил возвышенным тоном, что такой же любви заслуживает и народ, из которого вышел Спаситель, — еврейский народ, по церкви явственно пронеслось волнение. А когда он подверг осуждению разжигателей вражды и застрельщиков бесчинств, повисла мертвая тишина — казалось, все даже затаили дыхание. И ни одной сочувственной улыбки!

Тем не менее он храбро продолжил наставлять свою паству:

— Кто проповедует ненависть, лишает себя права называться христианином. Учеников дьявола узнают по делам их. Заклятый враг рода человеческого, отец лжи, соблазняет слабых безумными кровавыми сказками, что есть обман и клевета. Мы пришли в этот мир, чтобы нести учение о любви. И как же евреям, которым мы хотим указать путь к спасению, поверить нам, ежели мы, которые называют себя апостолами любви, проповедуем ненависть?

Он закончил молитвой о том, чтобы Господь во веки веков хранил общину от духа злобы и лжи и чтобы дал всем мужества бороться против ненависти и клеветы.

На сей раз, покидая кафедру, он не услышал привычного приглушенного одобрительного рокота, выражавшего уважение и признательность. Теперь прихожане оживленно шушукались, пожалуй, куда громче, чем подобает в Божьем храме. И как только служба кончилась, все толпой ринулись к выходу. Снаружи образовались группы и группки, в которых возбужденно обсуждали проповедь.

Когда пастор с супругой и Штрёссером вышли из церкви, все разговоры стихли, прихожане вежливо обнажили головы, но ни один не подступил, как раньше, чтобы пожать руку или высказать особую благодарность за проповедь. Задумчиво и молча все трое проследовали к пасторскому дому.

Фрау Мария сразу заспешила на кухню приготовить обед, на который Штрёссер был когда-то зван раз и навсегда, а мужчины удалились в кабинет наслаждаться сигарой. Не говоря ни слова, они долго пускали дым. Наконец пастор проронил, чтобы растопить лед:

— Кажется, мною остались недовольны! — И добавил, немного шутливо, но не слишком уверенно: — Ну, выкладывайте, что думаете!

— Не хочется заводить прежний разговор, — поморщился Штрёссер. — Вы меня не послушали, поступили по своей воле. Дай Бог, чтобы вам это не аукнулось.

— Опять стращаете? Это волнует меня меньше всего, — отмахнулся Боде.

— И все-таки я не простил бы себе, не предупреди я вас. Несомненно, в этот самый момент губернатору уже доносят о содержании вашей сегодняшней проповеди.

— Губернатор слишком важная персона, чтобы заботиться о проповеди какого-то немецкого пастора маленькой общины, — скептически улыбнулся Боде. — Впрочем, я был бы только рад, если он хотя бы так услышал слово истины. И собственно, почему он должен держать на меня зло? Как я слышал, он образованный человек. Даже учился в Германии.

— На это не стоит полагаться. Он автократ, самодержец, как пишут в книгах. Иван Грозный провинции. Лично против вас он вряд ли предпримет какие-то прямые действия, как против непокорного крестьянина. Однако у него достаточно возможностей сильно осложнить вам ваше служение, если вообще не сделать невозможным.

— Конечно, он может меня выслать, но вряд ли на это отважится!

— Я тоже в это не верю, возникли бы осложнения. Но имейте в виду, он способен на любую низость и жестокость! С вас семь шкур сдерут, будто вы его крепостной, а вас, похоже, это не тревожит. В прошлом году он шесть недель держал девочку в темном подвале, так она оттуда вышла полоумной.

— Теперь вы пугаете меня страшными разбойничьими историями! — досадливо усмехнулся Боде. — Поживем — увидим!

— Что ж, воля ваша. Но я упрекаю себя, надо было настоятельнее отговаривать вас от этой проповеди. Честно признаться, я не думаю, что такой ничтожный эффект стоит больших рисков.

— Знаете что? Есть вещи, которые волнуют меня больше, чем ваш провинциальный тиран! Это моя община. Видит Бог, я говорил сегодня от всего сердца, и именно сегодня натолкнулся на полное непонимание.