Александр Дюдин - Сестры

Спустилась синяя ночь. Комната казалась маленькой, душной. Мария сошла на веранду по крутым деревянным ступенькам, осторожно нащупывая их в темноте ногой. Открыла окно. Пахнула прохлада. Вздохнула полной грудью свежий воздух. Вроде стало легче. Звездное светлое небо хитро улыбалось. Луна смотрела на нее, словно смеясь над ее душевной мукой. «Как она похожа на человеческое лицо, – скользнула мысль стороной, – и брови, и глаза, и улыбка. Надо же! Как тут не быть суеверной?» А сердце тосковало, ныло, рвалось на части. «Последние часы Николай так близко от нее, протяни руку, и, кажется, дотронешься до него, – думала она в смятении, – завтра это будет невозможно!» Невозможность испугала провалом, огромной пустотой. Она прижала руки к груди, словно умоляла кого-то сжалиться над ней. «Сегодня вечером, как только вырвусь, приду к тебе», – вспомнила Мария обещание Николая. «Хоть последняя ночь, да наша! Вся! До утра! Каждый час, минута, секунда – наши!» Еще сильнее забилось сердце и от радости предстоящего свидания, и от отчаяния предстоящей разлуки навсегда. И всё же где-то в глубине души Мария не верила, что больше они не встретятся. «Всякое бывает в жизни», – утешала она себя, снова веря и не веря теплому, призрачному лучу надежды.

Мария долго ждала возвращения Николая. Устала. На миг, казалось, закрыла глаза и отключилась. Не слышала, как подошла машина. Вздрогнула, проснувшись от звука захлопнувшейся дверки. Николай шел к кирпичному зданию гостиницы. Вспыхнули огнем два окна его комнаты и тут же погасли. Мария встала, пошла к входной двери медсанчасти, открыла ее и через мгновение оказалась в жадных объятиях Николая. Мария ощущала твердые мускулы его сильных рук, его груди.

– Как долго я тебя ждала, – шепнула на ухо она, бессильно положив голову на его плечо.

– Очень стремился к тебе, торопился, но, к досаде, оказалась куча незавершенных дел. Ладно, это позади. Пойдем ко мне. Генерал может позвонить.

В корпусе тихо. Дежурный, привыкший, что Марию вызывали в любое время, лениво посмотрел на них.

Николай закрыл за собой дверь комнаты, не зажигая света, подхватил Марию на руки, прижал ее голову к плечу, поцеловал долгим поцелуем, и, задохнувшись, наконец, оторвал свои губы от ее губ. Прижал ее к груди еще сильнее, крепче, причинив боль, словно хотел спрятать ее в себя. Сделал несколько шагов, положил на кровать. Нежно и нетерпеливо ласкал он ее податливое тело. Его губы коснулись груди, словно огонь опалил Марию. Всё исчезло, весь мир, были только он и она, его руки, сильное тело любимого человека, его губы, ее трепещущие губы. Страсть окутала их, слила в единое целое и восторг, и счастье, и высшее наслаждение! Она заметила, как дрожат его руки, и пылко прильнула к нему, еще теснее… Потом усталый Николай спал, а Мария облокотившись на подушку, и, положив голову на руку, смотрела на него и плакала.

Всё светлее становилось окно. Занимался рассвет. «Пусть еще немного поспит, успеет собраться. Милый ты мой, самый дорогой человек на белом свете!»

Николай открыл глаза, мгновенно что-то соображал, увидел Марию, рывком привлек ее голову к себе, поцеловал нежные, распухшие от слез губы.

– Не плачь, моя царевна-несмеяна, моя любовь, что поделаешь, – тяжело вздохнул, – не у всех еще кончилась война, – вытер тылом кисти слезы на ее глазах, положил ладонь на затылок, прижал влажное лицо к своей щеке.

Николай собирался в дорогу, а Мария заправляла его кровать, тщательно разглаживая серое шерстяное одеяло.

Она была счастлива и несчастлива одновременно. Счастлива, напоенная любовью, несчастна тем, что любовь была такой короткой.

Николай подошел сзади, повернул за плечи, взял ее голову в большие ладони, поцеловал колючие ресницы, отстранил, посмотрел ласково, прижал к груди тонкую, упругую, уткнувшись носом в ее душистые волосы. Зазвенел телефон. Николай снял трубку.

– Иду! – повернулся к Марии. – Зовет генерал, я забегу к тебе проститься.

Мария пришла к себе, болело сердце. Выпила капли, вроде стало легче. Она не успела переодеться, когда Николай постучал. Так стучал только он. Три коротких удара.

– Войдите! – крикнула она, накидывая халат.

– Что ты? – вглядываясь в ее расстроенное бледное лицо, спросил он. – Не надо, Мария, очень прошу тебя, не надо. Возьми себя в руки, мне невыносимо больно видеть, как ты страдаешь. Поверь, мне тоже очень трудно, – голос его прервался, – но видишь, нет другого выхода, – замолчал, сжимая ее в объятиях сильных рук, и, не рассчитав их силу, делал больно. Эта физическая боль была почти приятной, снимала ее душевные муки.