Александр Дюдин - Сестры

«Тает наша медицина, – посмеивались ребята, – сумел майор растопить «ледяную леди». Строжится, а сверкает, как начищенный самовар». Но посмеивались доброжелательно, с уважением и завистью посматривая на Николая.

Мария не думала о будущем. Жила только настоящим. Казалось, что это навсегда, на всю жизнь с ним, но счастье оказалось коротким.

Месяца через два Мария с Николаем обедали в комсоставской столовой.

– Здорово! – приветствовал Николая его друг, Борис Скляров, в больших роговых очках, с черным кудрявым чубом, падающим на крутой белый лоб с залысинами. – К вам можно? – и, не ожидая ответа, сел. Посмотрел на стол.

– То же, что у них, – сказал официантке. Жрать хочу. Утром подняли рано, не успел перекусить, – отхватив чуть ли не половину дымящегося бифштекса, повалял его языком во рту (очень был горячий), спросил с полным ртом: «Ты когда уезжаешь?» Николай недовольно посмотрел на него.

– Не знаю, когда прикажут.

Мария вскинула глаза к Николаю. Он хмурил брови, смотрел в тарелку и катал вилкой кусочек картофеля.

– Судя по обстановке, на днях должен уехать, – продолжал Борис. Николай сердился.

– Не тот разговор ведешь. Ты что, первый день здесь работаешь?! – резко одернул его. Встал. – Пойдем? – обратился он к Марии.

Ей изредка приходили мысли, что он может уехать, но она гнала их, не хотела думать об этом. Теперь, когда этот вопрос становился реальностью, вдруг испугалась.

– Что же ты молчишь? Ты скоро уезжаешь?

– Зайдем ко мне, – он толкнул дверь рукой, пропуская ее вперед. Она повернулась к нему, обвила шею руками, заплакала.

– Не пущу, никуда не пущу! – Николай прижался щекой к ее голове.

– Успокойся, успокойся! Ты же у меня умница, давай поговорим. Садись, выслушай меня, – он достал платок, вытер ей слезы. – Уезжаю уже завтра утром, но об этом никто не должен знать. Я делаю преступление, говоря это тебе. Но поступить иначе не могу. Не знаю, что бы ты подумала, если бы уехал и не сказал. Сам узнал об этом час тому назад. За кордон не пойти не могу, это моя работа, я там прижился, сама понимаешь, другого послать нельзя.

– Возьми меня с собой. – Она, не задумываясь, пошла бы за ним куда угодно, не спрашивая, «куда», лишь бы быть рядом. Хотя бы в чужой стране. Это не страшило ее.

– Нельзя, любовь моя, нельзя! – Мария видела его страдающие глаза, – новый человек привлечет внимание, тем более ты, такая яркая. Мы уже думали, говорили с генералом об этом. Но сейчас не имеем право на это. Ты должна понять. Я много думал об этом варианте, ничего не получается. Поставлю под удар всё дело, которое готовилось столько времени! Всё на смарку! Это сродни предательству. Мне очень тяжело, поверь, но я не могу поставить всё на грань провала. Так сложились обстоятельства, что поехать должен только я один. Ты понимаешь? Мне надо быть там. Иначе я потеряю уважение к себе, и перед товарищами.

– Я буду ждать твоего возвращения, хоть всю жизнь.

– Не жди, – брови его сурово сдвинулись. Мария видела, как трудно ему говорить, – ты еще девчонка, тебе двадцать один год! Я не хочу испортить тебе жизнь. Ты же знаешь, меня можно прождать и десять, и двадцать лет, и неизвестно, вернусь ли вообще. Нет, нет! Ты свободна. Встретишь хорошего человека, выходи замуж. Ты молодая, еще полюбишь и будешь счастлива. Не плачь, – он нежно гладил ее руку. – Запомни: я никогда так не любил. Но поступить иначе не могу. Это очень важно для нашей страны, поверь мне. Сегодня вечером, как вырвусь, приду к тебе. Прости, моя несмеяна, но меня ждут. Надо ехать.

Мария, как во сне, перешла двор, поднялась к себе в комнату. Видела, как с охраной куда-то уехал Николай. Она была потрясена предстоящим отъездом Николая. Умом понимала, что не может он не поехать, это его работа, и взять с собой ее не может, что не всё зависит только от него. Но от этого не было легче. В душе боролись два человека: один говорил с обидой: «Захотел бы – не поехал. Туда насильно не посылают. Для него работа дороже тебя. Ты бы на всё пошла ради него, значит, не любит так, как ты его. Развлекся майор и уезжает!» – и этот человек в ней, нашептывающий плохое о Николае, был неприятен ей, лжив. Она понимала, что отказаться от работы Николай не мог. А предположение, что «развлекся майор», было оскорбительно не только для него, но и для нее. «Нет, нет! – возмутилась она, – а глаза его, они страдали!» – говорил другой человек в ней. И вроде становилось легче. Этот человек оправдывал Николая. «Не хочет, чтоб ждала его, – снова нашептывал, терзал ее тот, недоверчивый, – нужна ты ему. Разве может мужчина сказать «выходи замуж», если любит». Это больно скоблило, задевало рану в сердце. «А если он любит женщину больше себя? Понимает, что прождать можно всю жизнь, он может не вернуться, в конце концов?» – доказывал другой человек в ней, более добрый к нему. И ей становилось свободнее дышать. И снова, и снова одно и то же. Она устала. Измучилась в борьбе сама с собой. Ни сидеть, ни лежать не могла. Не находила себе места.