Александр Дюдин - Сестры

Мария всё еще была под впечатлением первого боя. Дымящиеся воронки, взрывы, люди, скорчившиеся от боли, обгорелая, в крови одежда, части тел, валявшиеся то тут, то там, искалеченная техника! Весь этот кошмар давил мозг, вызывая тошноту. Злило собственное физическое бессилие: «Какие они тяжелые, – думала она о раненых. – Хорошо, что Савенко и Гурген, да и Семеныч старались помочь. Не оставляли ее одну, всегда кто-то был рядом». Она с благодарностью посмотрела на идущего бок о бок молчуна. «У него трое детей, – сказал он ей сегодня. – Он из Бердска – тоже сибиряк».

В землянке сидели Гурген и Семеныч. Гурген только что принес котелки, в которых дымилась пшенная каша. Мария со вчерашнего вечера не ела, от запаха пищи защемил, затосковал желудок, его больно подтянуло от голода кверху, к ребрам.

– Вовремя подоспели, ешьте, пока не остыла, – подал ей Семеныч котелок.

– А у меня сюрприз, – блестя уголками глаз, подбрасывал в руках луковицу Гурген.

– Где взял? – удивился Семеныч.

– В обозе, пока повар зевал! – Семеныч довольный покачал головой, что означало: «Ну и ловкач!»

Луковицу разделили на четыре части. Мария ела, обжигаясь, кашу. Припахивающая дымком, она казалась необыкновенно вкусной, хотя была на воде, без сала и масла. Она могла бы съесть весь котелок одна, но он на двоих. Она протянула оставшуюся половину Семенычу.

– Ешь еще, дочка, я сухарей нагрыз, аппетит перебил.

– Наелась, – соврала Мария.

– Тогда держи сахар, сменял у ребят твои фронтовые сто граммов.

– Постой, я сейчас сгоняю за кипятком, чаю попьем! – птицей выскочил из землянки Гурген.

Савенко отставил в сторону котелок, обстоятельно облизал ложку, заткнул ее за голенище. Прислонился к стене и тут же заснул. Семеныч ел медленно, аккуратно. Мария стояла у печки, распахнув шинель, придерживая ее за края, от хлопчатобумажных галифе шел пар (одежда на ней всё еще не просохла).

– Вы давно на фронте? – спросила Мария Семеныча.

– Считай, с первых дней.

– И ничего? – удивилась она.

– Чего ничего? А-а! Не убило, что ли? – догадался Семеныч. – Бог миловал. Дважды ранетый. Зацепило оба раза не шибко, не сурьезно. Первый раз мякоть в плече на вылет пробило осколком мины. В части остался, зажило как на собаке. Второй раз в медсанбате отвалялся, и, зараз, к своим. Нас мало кто вышел из-под Сталинграда. Считай, что я один в нашей роте остался. Сколько людей сменилось, страсть! Но кто вышел – вышел ученым. Войну-то ведь понимать надо, чуять. Вот, кто это нутром дошел – тот солдат! А ты, дочка, главное – не бойся, пуля, говорят, боязливого ищет, но и не геройствуй, голову не подставляй зря. Головой в обстреле землю, опять-таки, чуй – она, родная, не подведет, а в нее не спеши. Какая наша задача? Немца истреблять, живого отсюда не выпустить. Захотел нашей землицы? Вот и оставайся в ней на веки-вечные, не жалко, опять-таки, удобрение дерьмом. А нам, чтоб победу увидать, непременно живыми, значит, надо быть. Непременно живыми остаться! Так я понимаю нашу задачу, али не согласна? – спросил лукаво.

«Согласна, Семеныч, согласна! Вот как он просто и толково объяснил мне солдатскую задачу», – думала, улыбаясь, Мария, вроде на душе спокойнее стало, не так безнадежно ныло сердце.

– А почему, Семеныч, наши солдаты не любят в немецких землянках укрываться? Как ни устанут, обязательно свои роют.

– А ты не приметила, какой воздух у них чижолый? Наш солдат почище будет. Из каких глухих краев бы ни прибыл, никогда не посмеет оправиться около окопа или около землянки, хоть бомбы с неба вались. Завсегда отойдет, чтоб не пахло. Видела, у них что делается? Ноги вязнут в дерьме, не подойти к укрытию. Всё это попадает в помещение. Немец более хлипкий, чем наш солдат. Видно, силов нет отойти, или страх берет, вот он и мочит углы. Чем только не воняет у них: и мочой, и перегаром спиртным, и табачищем. Опять же шибко грязно у них, еще заразу каку схватишь. А еще Европа! Культура! – презрительно сплюнул. – И вши у них не такие, как у нас. Наши маленькие, тощенькие, миленькие, одно слово свои, а у них откормленные, словно жуки со свастикой на спине. «Вот дает!» – улыбнулась Мария.

– Чижало было копать наше землянку? Чижало! Но она чистенькая, воздух в ней свежий, землицей пахнет, пользительный. Так каждый солдат и прикидывает. – «Девчонка, совсем девчонка, – думал он, глядя на нее. – Разве ей эти страхи переживать? Городская, хиленькая. Деревенские девки покрепче будут, привычные к тяжелой работе. Не девичье это дело – война, не для ее силенок. Мужику не каждому под силу, а то ей. Вон ручонки-то какие тонюсенькие! Ах ты, бедолага!» Мария поняла участливый взгляд Семеныча, нахмурилась. – Оно с непривычки всегда тяжельше, привыкнешь – полегчает, – продолжил он.