Александр Дюдин - Сестры

– Ну, нет! Тут я с тобой не согласен. Ты за мелочами не видишь главного, – воскликнул Ярославцев.

– Хороши мелочи!

– Не перебивай, я тебя не перебивал. Черные бури застлали тебе глаза, и ты не видишь миллиарды пудов хлеба завтра и сотни миллионов сегодня. Выдувает везде, и это капля в многомиллионном поле целины! Горел хлеб? Да! Конечно, хорошо бы сначала элеваторы построить, но это значило потерять минимум два-три года. Посчитай, сколько бы мы недополучили хлеба с целины? Это тебе не сотня тонн горелого хлеба, но и он не пропал даром: пошел на корм птице, скоту, их тоже кормить надо. Да, это ложка дегтя в бочке меда! Где-то не выросла кукуруза, ну и что? Это тоже результат, будем знать, что там ее сеять не надо. А там, где она выросла, с чем ты еще можешь сравнить ее по урожайности зеленой массы? Если б не кукуруза, чем бы мы сейчас кормили скот? Умный человек, а рассуждаешь как обыватель!

– Я болезненно переживаю всё это, – уже сдаваясь, примирительно сказал Белов.

– Честно говоря, я тоже не во всем согласен с Хрущевым. – Продолжал Ярославцев. – Когда он приехал в Омск и на пленуме заявил: «Хлеб убирать только раздельно, запретить иную уборку урожая», я оторопел. Понимаю, раздельная уборка лучше: зерно дозревает, увеличивается процент клейковины, но это хорошо там, где сухая осень. А у нас, в Сибири, как правило, ранняя, дождливая осень. После дождей сразу ложится снег. Для нас это неприемлемо. Я встал и сказал, что запрещать нельзя, нужно учитывать погоду.

– Вот тебя после выступления на встрече и выбрали секретарем сельского райкома, с председателей Облисполкома! – смеялся Антон.

– Ты хочешь сказать, что наказали? Я родился в деревне, вырос там, скорее щуку бросили в реку. Я хоть передохну на живом деле!

– Однако я слышал, у тебя уже были неприятности с уборкой?

– Да нет. Просто ждать было некогда, боялся, уйдет хлеб под снег. Наш район убирал хлеб во время дождей, сразу обмолачивал, сушил в самодельных сушилках зерно. Сдал государству больше плана, засыпал семена, хорошо получили на трудодни колхозники. А главное, весь хлеб успели убрать до снега.

– Комиссия все-таки была? – не унимался Антон.

– Была. Показал я им несколько гектаров скошенного хлеба. Зерно размокло, заплесневело, проросло, сгнило. Я их спросил: «Вы этого хотели?» Они руки вверх! «Нет, мы этого не хотим!» Наглядно и убедительно, – лукаво улыбался он толстогубым ртом. Снова молчание повисло над столом.

– Я вчера с педсовета ехала поздно, – улыбнулась воспоминанию Софья, – в троллейбусе народу мало, и вот два подвыпивших мужика затеяли спор: один за Сталина, другой против него. Спорят, спорят, кидаются драться. Пассажиры хохочут, разнимут их, а они не унимаются. Опять один за Сталина, другой его обвиняет. Дошли до оскорблений и даже драки! – Антон Федорович хохотал, откинув голову. Смеялись и остальные.

– У меня на приеме была Котельникова, зав. кафедрой марксизма-ленинизма в институте железнодорожного транспорта, – рассказывала Валя. Сергей сердито поднял на нее глаза. – Когда началась кампания против культа Сталина, после статьи в «Правде», пришла она на лекцию. «Аудитория, чувствую, насторожилась, – говорит она, – глаза студентов озорно блестят, словно хотят сказать: «Ага, интересно, что ты теперь скажешь, зав. кафедрой? Как себя поведешь? Перестроишься под дуновением нового ветра или нет? Была ты искренней раньше?» Поднялся один студент:

– Разрешите спросить, как вы теперь относитесь к Сталину?

– С таким же уважением, как и вчера! – ответила она под гром аплодисментов. И в тот же день подала заявление об уходе с заведывания кафедрой. Говорит: «Стыдно перед ними перестраиваться». Сейчас работает в библиотеке.

– Людям нравилось, когда Черчилль, ярый антикоммунист, вставал перед коммунистом Сталиным, – блестя глазами, улыбалась Татьяна. – Он подавлял Черчилля своим авторитетом, умом, лаконичностью суждений. Такой махровый враг – и то уважал Сталина. И людям было совестно, когда глава государства бил ботинком на Генеральной Ассамблее ООН, когда грозил показать «кузькину мать». Народу претит экстравагантность и бескультурье! Ему бы хотелось видеть своих руководителей людьми достойными уважения.

– Сталин двадцать девять лет возглавлял государство, – тихо, робко говорила Любаша, – а кинокартины «Наш Иосиф Виссарионович» не было, а Хрущев разрешил, а то и велел поставить такой фильм «Наш Никита Сергеевич». Когда я прочла афишу, мне стало неприятно. В уме мелькнуло: «Наш царь-батюшка». Но режиссер мне понравился, умный человек: он показал Хрущева на фронте, стоящим во весь рост во время обстрела…