Александр Дюдин - Сестры

«Волнуется. – Подумала Валя. – Больно вспоминать, ворошить старое, снова переживать, хотя столько лет прошло».

– Помнишь, у Чехова есть рассказ, – продолжал Антон, – называется «Невидимые миру слезы». Как здорово назвал! Идем в театр, дружные, смеемся. На вид благополучная семья, еще кто позавидует! – глубокие горькие складки легли около губ. – И вот второй раз люблю. Работать не могу. Ничего в голову не лезет! – сжал до боли ее руку, круто повернулся. Валя увидела его глаза, в них застыла такая мука, что она снова испугалась.

– Не надо, – сказала беспомощно.

– Что не надо? – спросил он сурово.

– Сердиться не надо.

– Да я и не сержусь, разве в этом дело? – досадовал он.

– Я не могу так, принадлежать мужу и иметь любовника. Это нечестно. Это плохо! Пойми меня, пожалуйста, трудно мне. Как ты можешь мириться с тем, что любимая женщина живет с другим?

– Какой я любовник, увидеть даже не могу! – сказал с горечью. – Я понимаю неизбежность этого, а ты нет. Рад малому, хоть изредка, вот так, побыть с тобой, – помолчал. – Люди запачкали слово любовник, – продолжал Антон. – А оно происходит от слова «любовь»! А что может быть прекраснее любви мужчины и женщины? Мы поторопились родиться. Настанет время, когда семья, как хозяйственная единица, перестанет существовать. Воспитание детей возьмет на себя общество. Вот тогда женщина, не стыдясь, пойдет на свидание к любимому, вот тогда будут казаться нелепыми и страшными трагедии сегодняшнего дня, когда супруги должны жить не любя и зачастую не уважая друг друга. Для нового поколения постыдное супружество будет такой же дикостью, как работорговля или крепостное право. И жертвы ради детей будут казаться отвратительными! Долг? Терпеть не могу долгов!

– Нет, ты не прав! – возразила Валя задумчиво. – Долг от слова «должен». Это когда тебе, может быть, и не хочется, но ты должен поступать так, как надо, чтоб не было совестно людям смотреть в глаза. Долг – это совесть. Ты же не можешь оставить детей, значит, и для тебя существует долг!?

– Не могу, – повторил он упрямо. – Но не ради долга, ради привязанности к ним. Но я могу не ложиться в ненавистную постель. Разве жена не может остаться другом, близким, которого уважаешь, но который не насилует тебя!

– Это что-то новое. Существует физиология брака, обязанности. Сергей спрашивает меня: «Муж я тебе или нет?»

– Имей мужество, скажи: «Не муж! Люблю другого!» Это будет честнее, чем измываться над собой. Пусть решает, на то он и мужик. Уйдет – дети останутся с тобой, если нет – оставит в покое. Он самолюбив. Да никуда не денется: не захочет, чтоб его имя по всему городу трепали. Сергей умный, выдержанный человек.

– Не могу так сказать, – вздохнула Валя. – Еще давно, в молодости, он запретил мне, сказав: «не хочу знать об измене!», и предоставил решать самой.

– Я тоже предпочел бы не знать, может быть, тогда всё сложилось бы как-то по-другому, лучше. К сожалению, мы еще живем, когда семья существует, и с этим приходится считаться. В нашем случае, мы никому не приносим вреда, всё остается по-старому. Зачем же нам истязать свои души? Кому это надо? Открыться всем, уйти, это только красивый жест, вспышка. Погаснет, и не останется ничего, кроме пустоты, разочарования и сожаления! Ты хочешь этого?

– Нет.

– Тогда оставим всё так, как есть. У нас нет выбора.

– И снова тайные свидания? Мне не по себе, у меня всё время чувство вины.

– Ты в плену условностей! Почему тебя это тревожит? Всё условно. Понимаю, ты воспитана в понятии, что свидание с мужчиной замужней женщины – преступление? Это тоже условно, как то, что мы стыдимся обнаженного тела, а не лица. Могло быть наоборот. На востоке женщины носили паранджу, и величайшим стыдом считалось открыть лицо перед мужчиной. А теперь все ходят с открытыми лицами. Не мучай себя, ты ни в чем не виновата, ты любишь, и в этом твое оправдание.

– Ты говоришь, что я в плену условностей, но и ты не свободен от них. Тоже не пойдешь со мной открыто, тоже побоишься: «А что скажет княгиня Мария Алексеевна?»

– Ты кого имеешь ввиду?

– Обывателей.

– Вот-вот, чтоб обыватель обо мне говорил, я действительно больше всего боюсь. Ведь он мало того что со злорадством будет меня обсуждать, ликовать, радуясь «моему падению» в его понимании. Найдется, который скажет: «Все они такие!» Вот на это не имею права. Ему ничего не стоит опорочить самое звание коммуниста. Да, не хочу доставить ему такое удовольствие. Званием коммуниста дорожу. Им в голову не приходит, что мы такие же люди, а не оловянные солдатики, что мы можем любить светло и чисто. У них проще: понравилась баба, она не против, отряхнулись и пошли. А мы, коммунисты, не моги! Мы на виду, видите ли, служим примером, нам не простят! – помолчал. – С одной стороны – это хорошо. Обстоятельства заставляют нас сдерживаться, владеть своими чувствами, если можешь владеть, если это не так серьезно, как у меня. Я не видел тебя три месяца – истерзался! Не поверишь, похудел. В ум ничего не идет, такая на сердце маята, черт знает что!