Александр Дюдин - Сестры

пела Оля.

подхватил Виктор

Дружный смех покрыл его слова. «Ух ты! Ох ты!» – молотили ногами в такт плясуны. Отвели душу, наплясались, расходились, тяжело дыша.

– Ребята, жаркое остывает, – кричала Мария, приглашая гостей к столу. Расселись за столом, вытирая мокрые лбы платками.

запела Оля вполголоса.

Все подхватили. Поплыла песня легкая, задумчивая, ласковая. Лица словно утренней зарей подрумянило.

– Выпьем, сучечка, – не отставала Зинаида.

– Подожди, не хочется, – с досадой отмахнулась Валя.

– А-а! Сука! Пить с рабочим человеком брезгуешь! Шелудивая интеллигенция! – стукнула по столу кулаком, подпрыгнули стаканы, тарелки, зазвенели жалобно. – Пей, стерва! Ишь ты, она пить со мной не хочет! Ты мне в ноги кланяться должна, что мы твою фронтовую чахоточную потаскуху в эти хоромы приняли! Жить она не достойна в них!

Муж Зинаиды выскочил из-за стола, искал глазами, чем унять жену, схватил со стола тарелку сметаны и опрокинул, закрыв ею лицо Зинаиды. Она задохнулась, отпрянула назад, сорвала тарелку с лица, швырнула в сторону, заляпав шматками шею и грудь Оли. Сметана медленно густыми потоками падала шлепками. Запузырились две дырочки под носом, открылся розовый рот, и мат завизжал в воздухе. Гости повставали из-за стола. Зинаида наклонилась, вытерлась подолом.

– А-а! Паршивая интеллигенция, пошли вон! Вон! – и снова брань. Фурией полетела к занавеске, оборвала ее, хватала из кучи шинели, пальто, пнув дверь, выбрасывала в сени. – Все вон! Вон! – Бесновалась она.

Муж ударил ее в грудь, она охнула, осела. Орал испуганный Андрейка. Бледная, прямая, прижимая ребенка к груди, стояла Мария. Егор что-то говорил ей. Одевались, смеясь, гости во дворе, разбираясь, где чья шинель, чья шапка. Настроение не испортилось. Не такое прошли. Взялись под руки, шли посредине улицы и вполголоса пели.

– Тоже не повезло с родней Марии, – сказала тихо, печально Валя свекру. – А молчит, никогда не заикнулась, что и ей бывает плохо.

– Всё пройдет, всё забудется, – ответил он задумчиво.

– Нет, не всё забудется.

Он посмотрел на ее грустные, поблескивающие в темноте глаза.

– Ты прости нас, если когда обидели.

– Что вы, Федор Николаевич, у меня на вас сердца нет, – вздохнула она.

– Ну, вот и хорошо, – недоверчиво говорил он.

подхватила Валя песню.

Валя шла домой. «Почему на душе так муторно, не очень, но все-таки нехорошо? А-а! Испортила радость!» Сегодня выписывался Сашок, шестилетний малыш, поступивший в тяжелом состоянии стафилококкового сепсиса. Валя трое суток не уходила из больницы: сама вводила ему пенициллин через каждые четыре часа. Она слышала, об этом говорили в отделении, что из больницы идет утечка пенициллина. Кто этим занимается, не знали. Пенициллина очень мало, он творит чудеса, стоит бешеные деньги на «черном рынке», и Валя боялась: вдруг он не дойдет до ребенка. Уйдет на сторону. Вдруг кто-то это делает у них в отделении? Продает его? И вводила сама. Когда ему стало лучше, она, как убитая, проспала двенадцать часов. Чуть не опоздала на работу. В тот день на обходе в порыве радости она сказала ему:

– Ну, Сашок! С тебя пол-литра! Опасность, кажется, миновала! Теперь будешь поправляться. «Тоже додумалась сказать такое ребенку! Дура, ты, дура, уважаемый доктор!» – ругала она себя.

– Хорошо, – ответил он, как и положено ребенку, – я скажу маме. Она испугалась и стала уверять его, что ничего этого говорить маме не надо. И вот сегодня его забрали родители. Гордость и радость пели в душе у Вали. И вдруг в ординаторской появился отец Саши с букетом цветов! Она видела только их и не заметила дорогой хрустальной вазы в его руках. Она просто с удовольствием вынула цветы из нее.

– Это тоже вам! – протягивал он хрусталь. – Вы столько сделали добра для нас…

– А разве добро продается? Какое это тогда добро, если за него получаешь плату? – спросила она, недоумевая. «За добро можно заплатить только добром, – думала она сейчас. – Но не как долг! Это должно быть естественной потребностью каждого человека: бескорыстно помочь другому. И не обязательно возвращать его тем людям, которые добро сделали тебе, можно любому. Мне это доставляет удовольствие, наверное, большее, чем тому, кому она помогает!». А тогда сухо сказала: