Джон Бойн - Лестница в небо

– У тебя, кажется, приподнятое настроение, – заметила я, когда мы ели. – Работа, должно быть, продвигается неплохо.

– Очень хорошо она движется, – бодро заявил ты. – Знаешь тот миг, когда осознаешь, что книга у тебя в надежной хватке и ты точно понимаешь, куда дело идет?

– Вроде того, да.

– Вот так вот мне сейчас. Писать роман – это война, и мне кажется, что я в ней наконец побеждаю.

– Я не на шутку рада это слышать, – ответила я. – Так ты мне хоть намеком дашь понять, о чем будет твоя книга?

– Боюсь, что нет, – сказал ты, покачивая головой и ухмыляясь, словно проказливый малыш. – Ты ж не против, правда?

– Едва ли я имею на это право, – сказала я. – Не то чтоб я рвалась тебе рассказывать о своей.

– Именно, – подтвердил ты. – Ты, должно быть, все равно уже движешься к окончательному черновику?

– Еще месяца полтора или около того. А ты?

– Примерно столько же.

– Что? – спросила я и уставилась на тебя в изумлении. – Но ты же начал только в ноябре.

– Я знаю, но она просто складывается гораздо быстрее, чем я воображал. Такое бывает. Энтони Берджесс написал “Заводной апельсин” где-то за три недели, между прочим. Фолкнер “Когда я умирала” – за шесть.

– Ну так это же чудесно, – сказала я, сама не уверенная, чудесно это или нет. Я не могла себе даже представить, что роман возможно написать за такой короткий срок, но осознавала, что ты часто работал долгими рывками творческого напряжения. – Вообще-то у меня тоже новости есть, – осторожно проговорила я, молясь, чтобы мое объявление не испортило тебе хорошего настроения.

– Вот как? – спросил ты. – И что такое?

– Помнишь Гэрретта Колби?

– Детского писателя с говорящими зверюшками?

– Он не детский писатель, – вздохнув, ответила я. – Тебе это уже говорили. И не раз. У него рассказы для взрослых.

– Про говорящих зверюшек.

– У Мураками в книгах много животных разговаривает, – сказала я. – И у Булгакова. И у Филипа Пулмана.

– Да, но ты ж не сравниваешь с ними этого мелкого задрота, – сказал ты.

– Не называй его так. Это нехорошо.

– Тебе он нравится не больше, чем мне.

– Да, но все равно.

– Прекрасно, – сказал ты, хохотнув. – Буду хороший. Что же с ним там? У него случился некий прорыв? Он решил, что его роману необходимы деревья, танцующие танго, или несколько фонарных столбов, которые умеют жонглировать, распевая при этом арии из оперетт?

– Нет. Вообще-то он их продал.

– В каком это смысле – продал? Продал что?

– Продал свои рассказы. Как сборник.

Ты отложил прибор и уставился на меня с неверием на лице.

– Ты же не хочешь сказать – настоящему издателю?

– Да, – ответила я.

– Боже святый. – Ты оглядел комнату, отказываясь встречаться со мной взглядом, и я видела, что так ты даешь себе несколько мгновений роздыху для того, чтобы переварить только что полученную новость и решить, как на нее реагировать. – И кто их купил? – спросил ты, наконец вновь переведя взгляд на меня.

– Ты не поверишь, – сказала я. – Руфэс купил.

Ты даже не моргнул.

– Не мой же Руфэс? – уточнил ты.

– Полагаю, твой, – ответила я. – Если он у нас так называется.

Я встречалась с Руфэсом Шокроссом дважды, оба раза – очень коротко. Первый раз случился всего через несколько недель после того, как я начала ходить с тобою на свидания, я тогда ждала в вестибюле твоего издательства, а ты с ним встречался у него в кабинете наверху. После вы спустились с ним вместе. И по выражению твоего лица я сумела определить, что все у вас прошло не гладко, но ты не мог не познакомить его со мной. Мне он сразу понравился. В точности отвечал моему представлению о том, как должен выглядеть редактор: застегнутая доверху рубашка, очки в толстой оправе, взъерошенные волосы, по-мальчишески симпатичный, а бриться ему нужно, похоже, раз в пару месяцев, не чаще. Второй раз выпал несколько лет спустя, уже после того, как все твои романы отвергли, а от сотрудничества с тобой, в общем и целом, отказались. Мы с ним столкнулись в магазине здорового питания на Глассхаус-стрит, и все вышло до ужаса неловко. Ты изображал дружелюбие, но все, что говорил, произносилось явно с намерением оскорбить, и его твоя грубость, похоже, задела. Я же, со своей стороны, только смутилась. Понимала, что бедняга не получал удовольствия от того, что отказывался издавать твои романы, у него просто не было выбора. В конце концов, они действительно никуда не годились.

– Должно быть, он потерял рассудок, – сказал ты, стараясь, чтобы прозвучало лихо, но я слышала, что всеми фибрами своего существа ты стараешься удержаться и не швырять миски с едой, чтоб потом не смотреть с отвращением на потеки еды, яростно сбегающие по стенам.