Джон Бойн - Лестница в небо

Я ощущал, как у меня внутри нарастает ярость, пока вспоминал тот день – то, как не дали ходу моему несгибаемому устремлению, – и вернулся к письму Тео один последний раз; и сам себе улыбнулся, читая его.

Поднял крышку ноутбука и принялся печатать, тщательно подбирая слова для ответа. И впрямь можно было сказать, что над одной фразой я трудился прилежнее, чем над чем угодно за многие последние годы, и в смысле слов, которые я употребил, и в смысле неупотребленных.

Уважаемый Тео,

Я буду счастлив повстречаться с Вами во вторник, 8 мая, в 3 часа дня, в пабе “Голова королевы” на Денмен-стрит.

В тот вечер я лег спать, стараясь не думать о своем будущем биографе или своем потерянном сыне, но оба они застряли у меня в мыслях – две стороны одной монеты, которую можно было бы подбросить в воздух, и она бы приземлилась не одной стороной, так другой, – и я обнаружил, что мечусь внутри между воодушевлением и скорбью, и эта кошмарная мука не отступала от меня, спал ли я или бодрствовал, трезв был или пьян, писал или не писал. А думая про Дэниэла, я спрашивал себя, одобрил бы он то, что я намеревался предпринять, – но при этом упорствовал в мысли, что наверняка бы одобрил, несмотря на его раздражающую и детскую веру в нравственные абсолюты. Ибо он любил меня и я был ему хорошим, хоть и небезупречным отцом почти что до самого конца. Чего бы еще он хотел для меня, если не счастья? Иначе зачем же все это было?

“Голова королевы” всегда была любимым из моих еженедельных пабов. Мне нравятся стеновые панели из темного дерева, причудливая люстра, зеркала, так долго отражавшие жизни здешних посетителей. Идеальное место для нашей первой встречи с Тео, и через восемь дней после того, как я получил его письмо с положительным откликом на мое исходное, я сидел в стенах этого заведения, рьяно дожидаясь начала следующего этапа моей писательской жизни.

В тот день я вышел из дому рано, желая подкрепить себя парой порций до появления моего визави. Почти всю последнюю неделю я думал о книге, которую вскоре начну, и ощущал воодушевление, какое прежде испытывал в своей жизни всего дважды. Первый раз случился в тот день в Риме, много лет назад, когда этот глупец Эрих Акерманн начал рассказывать мне о своем одностороннем любовном романе с несчастным Оскаром Гёттом. Я знал, что в этом есть сюжет, – если только мне удастся нащупать, каким способом выудить этот сюжет из его объятой ужасом памяти. В конечном счете оказалось это не так-то и сложно. Мне пришлось лишь улыбаться, несколько раз потянуться на стуле так, чтобы он успел углядеть мой плоский мускулистый живот, – и нелепый старый педик стал глиной в моих руках. Не самый мой блистательный миг, я знаю, но он едва ли сравним в злонамеренности с тем, что натворил сам Акерманн.

Второй случай выдался тем дождливым днем в Норидже, когда чисто от скуки я включил компьютер Идит и открыл файл, озаглавленный “КНИГА 2”, – и начал читать документ, содержавшийся в нем, и тут же почувствовал, что написала она нечто необычайное. То был роман, достойный меня, я это знал, – а не ее. Ей наплевать было на славу или бессмертие – ну и ладно, ибо ни то ни другое суждено ей не было. Помню ужас, какой я ощутил, когда она предложила нам остаться в Норидже до издания ее второго романа, а не возвращаться в Лондон и вновь вступать в тамошний литературный мир. Мне вообще представлялось диким, что она способна такое допустить. Странная женщина, если оглянуться в прошлое. Но, видимо, о мертвых все же не стоит скверно отзываться. У нее имелось и множество прекрасных свойств, вот только честолюбие в их число не входило.

А с тех пор – ничего, даже те романы, что я мастерил из работ, отвергнутых “Разсказом”, не разжигали во мне такой же интерес, как письмо Тео Филда. Мне нужно было только, чтобы он про меня написал, завершил свою дипломную работу, издал книгу – и у меня тогда появится оперативный простор еще на несколько лет, покуда я не найду историю, которую можно будет рассказать.

Прибыл он ровно в три часа пополудни, и я спросил себя, не расхаживал ли он взад-вперед по мостовой снаружи, встревоженно поглядывая на часы, пока не пробьет назначенный час, не желая являться слишком рано. У меня и прежде бывали подобные встречи с молодыми честолюбцами, каждый не отрывал взоров от своего главного шанса и не желал говорить и делать чего бы то ни было, что могло бы уничтожить их возможность.