Хэрриет Эванс - Лето бабочек

Эл снова появился из кухни, неся на тарелке бутерброд, стакан пива, стакан виски и воды, и сел на кресло напротив меня.

– Сначала выпей виски.

Дымный, медовый вкус обжег и скатился по моему горлу, и я закрыла глаза.

– Восхитительно. – Я пролила немного на пол и поставила стакан. – Извини.

Эл протянул мне бутерброд, и наши пальцы соприкоснулись.

– Съешь это. После шока надо поесть. Там сыр и ветчина.

Хлеб был немного несвежим, а ветчина была нарезана жесткими ломтями, но это была самая вкусная вещь, которую я когда-либо пробовала. Я съела все, голодная, и потом посмотрела на Эл:

– Ох, спасибо.

– На здоровье, Тедди. Ах, ты, бедняжка. – Я засмеялась; позже я узнала, что ист-эндовский акцент Эл появлялся и исчезал во времена стресса. – Ты сегодня ела?

– Да, – сказала я поспешно – не хотела развивать мысль о том, что у меня что-то не так. – Ашкенази обеспечивают меня. Просто…

– Они не защищают тебя от домогательств.

– Ну, вроде того.

Эл изучал свои длинные бледные пальцы.

– Они тебе нравятся?

– О да. Очень нравятся. Знаешь, ты насчет них ошибаешься. Они… У них свои особенности. – Мы улыбнулись друг другу.

– Но они ко мне очень добры. Я не хочу говорить о них плохо.

– Интересно, как долго продлится вся эта ситуация? – сказал Эл. – Выпей еще виски.

Я чувствовала себя намного лучше, виски уже пробудил во мне одурманенное чувство комфорта, и я сделала еще один большой глоток.

– Они все очень мрачные сегодня. Английские футболисты в Германии вчера, ты слышал, они сделали нацистский салют? Даже Стэнли Мэтьюз?

– Да. Но им велели, наше правительство. Нельзя их винить.

– Я не виню их, но… – Я пожала плечами. – Ты прав, я думаю. Я не знаю, почему это меня так задевает. Я тоже хочу мира, и я не против того, как мы его достигаем.

На его худом лице было нейтральное выражение.

– Ты не против того, что он задумал?

– Что, старый мерзавец? Я согласна с мистером Чемберленом, – сказала я, чтение газет в Британской библиотеке и много часов перед радио вселили в меня уверенность. – Он говорит, что судетские немцы хотят быть частью Германии, а не Чехословакии, и я верю ему. Германия так сильно пострадала – а союз был мирным, не так ли? Я думаю, что это все, что хочет Гитлер. Я не говорю, что он приятный человек в качестве соседа, но Сталин тоже, и…

– Ты не слушаешь Ашкенази? – спросил Эл. – Разве ты не видишь, почему они так волнуются? Они приехали из Австрии.

– Я знаю, – сказала я, ошеломленная.

– Ты знаешь, что евреи в Германии уже не могут работать, не могут сидеть на определенных скамейках в определенных парках, не могут принадлежать к клубам, тем более управлять своим бизнесом на предприятиях и зарабатывать на жизнь? – На щеках Эл вспыхнула красная точка – признак страстного негодования, что было одной из явных, возможно, самых характерных черт Эл. – Они хотят уничтожить евреев. Все эти люди в вашей квартире, их убьют. Они уже отправляют евреев в лагеря в Польше. Семьи. Маленькие дети, Тедди. И мы оправдываем Гитлера, потому что боимся войны, столь же жестокой, как и предыдущая. Но эта война совсем другая, и еще хуже: говорю тебе, никто здесь ничего не видит. Я только надеюсь, что в конце концов мы ощутим достаточно сильное потрясение, чтобы заставить себя сесть и понять, что нам нужно подготовиться. В противном случае будет слишком поздно. Наверное, уже поздно.

Виски испарился, и моя голова слегка закружилась, когда я попыталась понять, о чем говорил Эл. Передо мной возник образ Бориса, падающего назад, возможно, его тело теперь истекло кровью на полу Ашкенази, – я это сделала с ним?

– Не думаю, что будет война. Никто не хочет этого.

– К этому идет. – Эл поднял руку. – Держу пари. Какое у тебя самое ценное имущество?

– Брошь моей мамы, – сказала я.

– А у меня обручальное кольцо мамы. Готов поспорить на ее кольцо, что к концу сентября мы будем вовлечены в войну. Если да, мне достанется твоя брошь.

Я засмеялась.

– По рукам.

– А ты, – Эл поднял передо мной стакан с виски, – у тебя будет гораздо больше поводов для беспокойства, чем пьяные атаки сумасшедших.

– Я не понимаю, как может быть хуже, чем сейчас, – сказала я, слегка обидевшись, что нападение Бориса имело так мало веса. – Вот что такое война, а?

Эл пожал плечами и снова выпил.

– Они будут бомбить Лондон. Они могут убить восемьдесять тысяч из нас в первые пару недель. – Лицо Эл пылало красным. – Тедди, дорогая, у них есть ядовитый газ. Ты это знала? Знаешь ли ты, у нас едва живы военно-воздушные силы и измученный военно-морской флот? И мы безвольно шагаем в эту катастрофу, потому что хотим дать этому самовлюбленному человеку преимущество? Говорю тебе, к концу сентября мы будем на военном положении, и это будет не похоже ни на что раньше.