Хэрриет Эванс - Лето бабочек

Как и моя мать, я много страдала, пытаясь подарить Кипсейку наследницу, девочку. Я потеряла много детей – четырех или пятерых, – и каждый раз это меня очень расстраивало. Кровь, боль, тайна, стыд. Я обнаружила, что Уильям по-своему понимает меня. Он тоже страдал.

Мой отец умер после продолжительной болезни, в 1947 году, и к тому времени ущерб моему сознанию уже был нанесен. Я пробыла там достаточно долго, чтобы из меня испарился дух борьбы: я видела это у перепуганных собак, которых годами бьют хозяева. Отец отвешивал мне пощечину, когда я выказывала несогласие, и это продолжалось, когда я вернулась, теперь при малейшей возможности. То же самое действие: широкая, открытая ладонь, его большая рука на моей голове, так что кости хрустели, голова заваливалась в сторону, глаза закатывались. Я отступала, но коридоры отдавались эхом, и он всегда находил меня: легче было принять насилие, чем бежать. Я ненавидела звук собственного плача. Мне это надоело. Он сломил мой дух, как много лет назад сломил мою мать.

Я ничего не знала о его молодости, пока он не умер. Он вырос в Северо-Западной пограничной провинции, на территории, которая сейчас является незаконным племенным районом Пакистана. Он видел, как пуштуны убили его отца, а мать забрали и казнили. Когда ему исполнилось тринадцать, он застрелил троих и был отправлен домой к родственникам в Йоркшир – я нашла переписку о приготовлениях к его возвращению в Англию между любезной дамой из Шимлы, которая взяла его к себе, и кузеном его отца, когда просматривала его бумаги. Он хранил их все эти годы и никогда не говорил мне об этом. Это одна из многих историй, которых мы никогда не знали, история детства моего отца, что сделало его таким, каким он был.

Мы похоронили его в частной часовне в манакканской церкви: «Джордж Фаррарс, 1880–1947» – все, что было вырезано на надгробии. Мы не стали хоронить его рядом с моей матерью; я подумала, что она бы этого не хотела. Уильям, Джесси и я были единственными людьми на похоронах. Война смешала людей. Парры считались местной диковинкой: отца не любили и к этому времени многие семьи эмигрировали. Новые местные жители почти все были художниками, скульпторами, странниками, отдыхающими. Уильям и я были предоставлены сами себе, в относительном покое.

В 1959 году у нас родился сын. Джордж. Пару лет спустя я приехала в Лондон, встретила Джинни и узнала правду об Ашкенази. После этого я не возвращалась в Лондон, но и не очень хорошо справлялась, оставшись дома. Ты не узнаешь моего сына, Эл, – та, кто читает это.

Видишь ли, я пренебрегла всем, чему научилась у тебя. Я была зла и сердилась на своего маленького сына. Он это знает. У меня не было терпения. Я боялась его, боялась того, что ему было нужно, боялась того, что была назначена ему матерью. Он ужасал меня, его маленькие, извивающиеся ручки, протянутые ко мне из старой резной кроватки. Крепкие ноги, ковыляющие мне навстречу, его тревожная улыбка. Его вопросы, когда он научился говорить. Почему это наш дом? Почему в саду так много бабочек? Кто эта статуя без головы? Почему мы здесь живем? Встреча с Джинни в тот день лишь подтвердила то, что я знала: я плохая. Что я никогда не смогу быть хорошим человеком, не говоря уже о том, чтобы вырастить ребенка. Что этот дом прогнил до основания. Поэтому я пыталась заставить сына ненавидеть меня. Я сделала его таким. Я исказила его маленький разум холодностью и критикой. Я отослала его в школу, как только стало можно. Он был моим живым упреком, потому что я его создала, и я чувствовала, что никогда не должна была его иметь. Я не должна была продолжать род.

Каждые несколько недель я обходила дом, обращая внимание на трещины, плющ, сырость. Я ничего не говорила. Но постепенно наступил день, когда я начала верить, что должна убить этот дом, разорвать порочный круг и позволить ему снова кануть в небытие; и все же, сделав это, я снова заставила сына страдать, и я сожалею об этом.

О Джордж. Мне очень жаль. Я хорошо поработала над тобой. Я не торопилась. Я была абсолютно уверена, что ты ненавидишь меня, и дом, в котором ты вырос, и жизнь, которая у тебя была. У тебя были ночные кошмары, ты был одиноким и неуверенным в себе. Из-за меня, человека, который должен был заботиться о тебе, ты был застенчивый, печальный и несчастный большую часть своего детства – пока я не отправила тебя в школу. Думаю, я была рада, что ты ушел, потому что знала, что должна отпустить тебя. Чтобы заставить тебя уйти, убежать и не оглядываться. Я учила тебя очень, очень хорошо, не так ли?