Хэрриет Эванс - Лето бабочек

Иногда я замечала, что Миша наблюдает за мной. В тот день с ней снова было немного трудно общаться: к концу лета она казалась все более и более на грани срыва. Сегодня я не успела принести «Таймс» вовремя, и она практически вырвала колонку личных объявлений из моих рук.

– Нет, ничего. Ничего, – проговорила она, пристально глядя на колонку в течение нескольких секунд, а потом уронила ее на толстый ковер. – Почему ты заставляешь меня ждать, Тедди? Что с тобой? – Потом она ушла к себе в спальню, чтобы провести там большую часть дня – в последнее время она почти не работала, просто сидела в постели, не читала, не ела, окруженная пепельницами и кошками.

– Скажи, что ты знаешь об Ашкенази? – спросила я Эл, приподнимаясь на ковре. – Я имею в виду, откуда они взялись.

– Они родом из Советского Союза. Они переехали в Вену.

– Это я знаю. Почему они уехали из Вены?

– Потому что они хотели здесь заработать. Они видели, как идут дела у евреев, и были правы. Их дети живут в Вене с сестрой Миши.

Я села.

– У них есть дети?

– Думаю, двое.

– У Михаила и Миши? Ты уверен ?

– Да. Как-то раз, сразу после их приезда, я получил их почту. Письмо было адресовано «маме и папе». Написано детским почерком. Ужасный почерк, на самом деле, но, возможно, они привыкли писать кириллицей. Я подсунул его под дверь, но никогда не спрашивал о нем.

– А почему нет?

– Ты же их знаешь. Как-то не хотелось. – Я кивнула.

Если бы мы только знали. Если бы мы только спросили.

– Я как-то разговаривал об этом с Джинни, когда ходил к ним пить, когда все было немного веселее. Джинни кое-что о них говорила. – Нос Эл сморщился. – Да, конечно, хотя было уже поздно, всю водку выпили, так что можешь себе представить. За ними присматривает сестра Миши. Она в Вене. Катя?

– Катю мы встречали. Она была здесь – ее мужа забрали нацисты. Я думаю, что ты что-то путаешь. Она не сестра Миши.

– О. Как странно. Слушай, ты хочешь есть?

Я потянула Эл за руку.

– Подожди минутку. Они сказали, что у них не было детей, когда я поступила к ним на работу. Что это невозможно. Они сказали, что уехали, потому что их преследовали за создание диссидентского журнала.

– Ну, какая разница.

– Нет, – ответила я и сама удивилась, как смутилась при мысли, что они могли мне солгать. – Это совершенно разные вещи. Просто иногда я думаю, что с ними…

– Что? – Эл дотронулся пальцем до моего подбородка. Я оглянулась на его темные глаза с веселыми дикими искорками, на черные коротко остриженные волосы, спадавшие на гладкий лоб, на широкие скулы, на лицо в форме сердца, на маленькую родинку на шее, чуть выше ключицы. Вот что ты делаешь, когда пьян от любви. Стараешься запомнить каждый дюйм этого человека.

Я поймала Эл за палец и медленно прикусила его, пробуя на вкус.

– Я их не знаю. Они мне так нравятся, но знаешь, что странно?

– Что? – Теперь Эл меня слушал.

– Мы никогда не говорим ни о чем серьезном. Мы болтаем о всяких глупостях. О платьях, музыке, книгах и… О писателях и их странных книгах. Михаил читает стихи, и мы много пьем. Но я не знаю, что они задумали. Я чувствую себя так, будто могу спуститься однажды утром и они улетят вместе с ветром.

– Думаю, надо признать, что они немного чудаковаты. Но я не сомневаюсь, что им пришлось спасаться бегством из России.

– Согласна. – Я закусила губу. – Но взгляни на это, – сказала я, наклоняясь за своей книгой. Я достала сложенный листок бумаги. – Это было в колонке «Таймс» несколько дней назад. Они с Михаилом уставились на это, а потом просто уронили на пол. Я подняла, а потом… – Я откашлялась. Странно было читать это вслух. – «M&M: будьте готовы. Друг готов исполнить наше желание. Ждите новостей от нас или от Друбецкого». – Я почти обрадовалась, когда Эл не отреагировал. Может быть, я просто себя накрутила и это все пустяки.

– Кто такой Друбецкой?

– Думаю, это Борис, – сказала я, чувствуя себя неловко.

– Жадный Борис? Чёрт возьми.

– Борис Друбецкой. Это персонаж из «Войны и мира».

Эл изумленно уставился на меня.

– Моя гувернантка и я – мы читали эту книгу вместе. – Мисс Браунинг, с ее серьезным лицом, концертами и глубокой, страстной любовью к русской литературе. Я с болью спросила себя, что с ней случилось, хватило ли ей на жизнь после отъезда, пришлось ли ей продавать любимые книги, жива ли еще ее мать. – Они все время говорят о Толстом. – Я невидящим взглядом уставилась в стену. – На этой неделе они еще более странные, чем обычно.