Хэрриет Эванс - Лето бабочек

Я плачу, когда пишу это. Я прекрасно помню его прикосновения. Грубый черный шерстяной коврик на моих голенях, мои пятки впиваются в меня, восхитительное ощущение воздуха на обнаженной груди, моя расстегнутая блузка мягко развевается на бедрах.

– Ты… ты… все в порядке, да? – сказал Эл, когда мы слились.

И я улыбнулась.

– Да, дорогой. Все в порядке.

– Ты как бабочка, – сказал Эл, дыша над моей кожей. – Моя прекрасная бабочка.

Мы смотрели друг на друга: я дрожала. Я сглотнула, пытаясь заглушить голоса, которые кричали в моей голове, что мы делаем все неправильно. Эл все понял иначе.

– Не бойся. Все хорошо. Все замечательно, – сказал Эл, с такой добротой и любовью, что я была уничтожена. Я не могла больше сопротивляться и в этот момент перестала слушать голоса.

– Я не знаю, что делать дальше, – сказала я, беспомощно качая головой. И Эл снова поцеловал меня, взял мою голову в свои теплые, стройные руки, а затем остановился.

– Я должен сделать это сейчас, – сказал Эл, и я задрожала и почувствовала твердость внутри себя, кольцо мышц в моем влажном, крошечном, скользком входе, дрожь, крепче сжимая Эл вокруг себя, и когда мы продолжали касаться и гладить друг друга, я закрыла глаза, позволяя гудящим вопросам, которые звучали во мне весь день, замолчать, и я вдохнула и расслабилась, и почувствовала, что это вот-вот случится. Я знала, что наконец это испытаю. Я закричала, испугавшись своей силы, а потом закричала снова – от удовольствия.

Мы лежали на диване, я лежала сверху, и мы обнимали друг друга. Я убрала волосы у Эл со лба, покрытого потом.

– Ты… ты делал это раньше? – с любопытством спросила я.

– Не совсем, – сказал Эл. – Это всегда было грубо или не так, как я хотел. Я кончил, а ты?

– Я не знаю, что это… – начала я и остановилась, когда Эл тихо рассмеялся. – О да. Я тоже.

На мне все еще была рубашка – на Эл тоже. Мы сняли всю нашу одежду, затем снова легли вместе на диване, обнаженные, наша плоть соприкасалась, влажная, теплая и пульсирующая, наши сердца бились, наши пальцы переплелись.

Была почти середина лета, и еще не совсем темно над городом. Я слышала чьи-то голоса снаружи. Высоко на верхнем этаже этого красивого здания из красного кирпича – теперь это не что иное, как воспоминания, призраки, пепел и щебень – мы лежали вместе. Мы остались там до утра, повторяя все снова и снова.

В следующие недели мы были так счастливы. Мы просыпались и занимались любовью, пили кофе и ели тосты, читали друг другу вслух одни и те же старые триллеры, стихи, а иногда даже книгу о бабочках или птицах, потому что мне очень хотелось рассказать Эл побольше о сельской местности.

Великой красотой Эл была честность, открытость, которая была между нами. Мы не ссорились из-за никчемной ревности, которая мучила другие пары, которых я видела в городе. Я знала, что Эл более опытен, чем я, и меня это радовало. Мне нравилось смотреть, как Эл спит, свернувшись клубочком, как ежик, отвернувшись от меня, сопя и подергиваясь, и веселая уверенность дня сменялась милой, мальчишеской уязвимостью. Теперь, когда мы спали вместе каждую ночь, а не были разделены стеной, Эл жаловался, что, как и сказала Миша, я разговариваю во сне. Но, к счастью, кажется, теперь я больше не говорила о Мэтти. Вместо этого я просыпалась и обнаруживала, что Эл держит меня за руку:

– Тедди. Хватит говорить о бабочках.

Я не говорила ему, что они снились мне каждую ночь, что я просыпалась в полуосвещенной спальне от звука экипажа или какого-нибудь другого городского шума, и на какую-то долю секунды мне казалось, что я дома. А потом я понимала, что нахожусь в Лондоне, и меня охватывала паника. Я не говорила ему, как, оставаясь одна, я думала о том, что мы делаем, и как это неправильно, что я думаю об отце и что он, возможно, убьет меня, если узнает. Я не сказала, что скучаю по Кипсейку и с каждым днем думаю о нем все больше. Не было смысла говорить это никому, даже Эл.

Первым предвестником было объявление в «Таймс». Тогда на горизонте промелькнуло лишь маленькое облачко, которое стало началом конца. И именно тогда Эл вручил мне свой первый подарок. В конце июня мы лежали голые на ковре. Была жаркая, тяжелая ночь. Ни ветерка. Я уже снова хотела Эл, но он был где-то в своих мыслях, и я научилась сдерживать свое желание, хотя это давалось мне с трудом. Секс управлял мной, часто он был всем, о чем я могла думать, сидя в горячей, душной гостиной Миши и Михаила, молясь, чтобы ветерок прошелся по моей коже, слегка пробежав по жесткому кожаному стулу, чтобы почувствовать, как укол желания скользит внутри меня, и я смотрела вверх, тяжело дыша, надеясь, что они не заметили. Мне казалось, что все видели: я расцвела, грубая от желания, от того, что всю ночь испытывала оргазмы, думала об Эл целыми днями. Иногда, однако, я встречала на улице парочку, девушку, обнимающую за плечи молодого человека, и останавливалась, удивляясь, почему для них все так просто, а для меня нет. Почему я была создана такой, с этим пороком. Как странно, что я могла любить Эл и знать, что то, что мы делали, было злом.