Лиза Ко - Беспокойные

— На юг Манхэттена! — крикнул Леон.

Нас ждал паром на Стейтен-Айленд — ярко-оранжевое судно, ревущее бегемотным гудком. Мы стояли на палубе, пока паром шлепал по воде, — я обнимала тебя, Леон — меня.

Леон провел в Америке девять лет, а по-английски до сих пор говорил паршиво. Зато, когда приехал он, плата была ниже, так что он уже расплатился со своими долгами. Я все спрашивала себя, не лучше ли выйти за мужчину, с которым я получу грин-карту, или поискать того, кто любит читать газеты и поможет мне отточить английский. Меня бесило, что Леон плевался на тротуар, пер в вагон метро, пока люди еще выходили, влезал в очереди к кассе, будто он до сих пор в Фучжоу. Но то, как он нанизывал одно за другим диалектные ругательства, быстро, как бегущая вода, и что-то поразительно знакомое в нем — из-за этого я смеялась и присоединялась. Он слушал, как я жалуюсь на работу, и, хоть у него тоже не водилось денег, покупал мне продукты, проводил время с тобой. Я видела, как ты с ним счастлив. Мы гуляли вокруг Центрального парка, Баттери-парка, Мэдисон-сквер; и ему нравилось видеть деревья и воду — он тоже вырос среди рыбаков и крестьян. Он бы понравился йи ба; его ни за что не назовешь слабаком. Да и только взгляни на него. С кем еще — кроме тебя — я бы почувствовала себя желанной, особенной, не такой, как все?

На пароме Леон шептал, чтобы слышала только я: «А что, если вы будете жить со мной, Звездочка? Ты и Деминь?»

Мне хотелось вспоминать этот момент, даже пока он происходил, — представлять, что он уже кончился.

В город проталкивалась весна, улицы стали многолюдными, шумными, Нью-Йорк распахнулся новыми красками и светом. Мы шли рука об руку после того, как я забрала тебя из школы.

— Можно мне самолет? — спросил ты. — Я видел самолет в книжке.

— Ты прилетел на самолете сюда, в Нью-Йорк. Понравилось?

— Я спал.

— Однажды слетаешь еще.

— Куда?

— Куда угодно. Вокруг света.

В пекарне были лаймово-зеленые лампы, напоминающие шлемы. Мы заказали бабл-ти флуоресцентной расцветки и прокололи крышки стаканов очень широкими палочками.

— Пей, — сказала я, — а не пузыри надувай.

Ты забулькал, издав звук, похожий на пук.

— Люблю чай.

— А Нью-Йорк любишь?

Ты всосал еще глоток и посмотрел на меня, надувая мягкий волнующийся пузырь.

— Да.

— А что больше всего любишь?

— Метро.

— А по Китаю скучаешь?

Пожал плечами.

— Скучаешь по йи гонгу?

— Да, — сказал ты на английском.

— Я тоже. — Я опустила трубочку до самого донышка. — А тебе нравится Леон?

— Он со мной играет.

— Можешь звать его йи ба. Он говорит, что не против.

Ты уставился на меня, будто пробовал слово на вкус, пытался понять, нравится оно тебе или нет.

— В следующем месяце мы переедем в квартиру побольше и будем жить с Леоном и его сестрой Вивиан. Это недалеко, в районе под названием Бронкс. Там будет другой мальчик, племянник Леона. Вы будете с ним играть. Его зовут Майкл.

— Сколько ему лет?

— Твоего возраста. Кажется, пять.

Ты нахмурился.

— Мне шесть .

— Я знаю. — Вокруг твоего лица взбивались пряди волос, будто в знак протеста. Я обошла столик и втиснулась на кресло с тобой. — Мы переедем к Леону, но всегда будем семьей, малыш, ты да я.

Ты выдул пузыри в чае, они снова пукнули, и ты захихикал. Потом твое лицо стало серьезным.

— Тетя Диди тоже поедет?

В квартире оказалось слишком тесно для нас всех. Для меня, тебя, Леона, Вивиан и Майкла. Отец Майкла, как сказал Леон, был никчемным тайванцем без документов, который давно бросил Вивиан.

Мои соседки говорили, что в Бронксе опасно, что там слишком мало китайцев, но, когда мы прибыли апрельским утром и я увидела знаки на английском и испанском — ни единого китайского иероглифа, даже ни одного ресторана с едой навынос на весь квартал, — я почувствовала себя так, будто раньше только репетировала, а теперь всё началось по-настоящему. Прошло шесть лет, и я по-прежнему оставалась в том же городе, но наконец-то куда-то продвинулась. Мою кровать на Рутгерс-стрит уже готова была занять другая женщина.

Мы с Леоном спали на одном матрасе в спальне, ты с Майклом — на другом, Вивиан — на диване. Жить с Леоном стоило на сто долларов дороже, чем в коммуналке, но я могла чаще работать в салоне, ведь за тобой и Майклом после школы присматривали Леон и Вивиан.

Леон жил в противоположном мире — просыпался с луной. По Бронксу скрипели и фырчали автобусы, а Леон сутулился на их задних сиденьях и ехал к окраинам Хантс-Пойнт. Он работал с мертвечиной. Разделывал ребра, пока свиньи превращались из целых животных в разные части: брюхо, плечи, кишки — из свиньи в свинину. Сапоги в запекшейся крови, перчатки, скользкие от потрохов, — Леон резал шматы мяса, отделял кости от мышц. На бойне свиней, висящих на гигантских крюках, били электрическим током, перерезали шеи, отчищали дочиста. Разборочный цех. Иногда я видела животных во сне. Замороженная свинья, оглушенная и немая, свиные головы с распахнутыми пастями — стонущие призраки. Леон больше не хотел есть сосиски, ветчину, бекон. Что отличает свинью от человека? В постели он называл мои части и отрубы, обводил пальцами мою мясную схему — окорок, оковалок, ребра, кострец; кожа на животе, — пока я не корчилась от его прикосновений. «Хватит!»