Лиза Ко - Беспокойные

В прошлую субботу мою талию сжимали руки Леона. Его сестра, с которой он жил, повела сына в гости к подруге, так что мы остались наедине и могли шуметь сколько хотели. Он входил в меня с закрытыми глазами, а когда я двинулась навстречу, они открылись. Он назвал мое имя, я — его, а потом всё только кружилось и скользило. «Скажи мое имя еще раз», — потребовала я, и он сказал, и я рассмеялась. Какая новинка — моя рука на спине нового мужчины. Такой хорошей, мускулистой спине. За пять лет в Нью-Йорке меня впервые не окружали другие люди — только я и еще один человек в квартире, сами по себе, — и потом я согнулась над раковиной в ванной Леона и плакала — не только из-за секса и красивого мужчины, но и из-за того, как хорошо было не слышать швейные машинки, или гудящие автомобили, или ссоры соседок. Смакуй момент, говорила я себе: возможно, он больше не повторится.

— Деминь, — сказал двоюродный брат, — помнишь свою маму?

— Конечно, он меня помнит. Как он мог забыть?

За нами наблюдали три новые соседки. Одна цокнула и сказала:

— Он забыл собственную мать!

— Он устал после долгого перелета. Ребенку непросто переносить такие дальние путешествия. — Я снова потянулась к тебе, но ты отвернулся и побежал на кухню, и я погналась за тобой и подхватила, прижалась лицом к затылку. От тебя пахло прелым — словно застарелым потом, — и наконец ты обмяк в моих руках.

Брат собирался в округ Колумбия, где его ждала работа посудомойщика. Он казался не очень крепким — хилые руки и плохая осанка, — так что я сунула ему денег, надеясь, что это ему поможет. Он ушел, и я показала тебе ванну, дала зубную щетку и полотенце, и, умывшись, ты заснул мертвым сном. Я сидела рядом, обхватив колени и вспоминая твое детское тельце и мягкие ножки, — теперь все заменил большой ребенок. Я не знала, встретимся ли мы еще с Леоном или прошлая суббота станет нашим первым и последним разом. Я пыталась сосредоточиться на тебе — на этом мальчике, который уехал на столько лет, что забыл, как я выгляжу. Леону нравилось мое лицо. Надо было думать о тебе, только о тебе, но я снова думала о руках Леона — и мой настрой не думать о Леоне уполз, как электрический провод пылесоса, сматывающийся в свою норку.

Утром, наедине с тобой в квартире, я сварила суп, и ты выхлебал всю тарелку, не говоря ни слова, глядя на кухонные стены и пачки пакетов в других пакетах, забрызганный жиром квадрат фольги, приклеенный над конфорками.

— Кушай больше, — сказала я. — Не помнишь, как я тебя кормила? — Глупость, конечно; я знала, что ты не помнишь, и мне самой не нравилось, когда взрослые разговаривают с детьми как с идиотами.

Ты покачал головой:

— Газировка?

— Что, хочешь газировку?

— Йи гонг покупал мне газировку.

Так вот что он делал на деньги, которые я отправляла.

— У меня газировки нет.

Ты скрестил руки, бросая мне вызов. Твои толстые щечки заколыхались, я почувствовала тепло от твоей кожи.

— Поговори с мамой.

— Нет.

— Что ты сказал?

— Нет .

Я подшила тысячи подолов юбок, чтобы привезти тебя сюда.

— Неблагодарный засранец.

Ты встал и ушел в спальню, показал на комок белья.

— Грязное, — сказал ты.

— Послушай меня. Я твоя мать, а это твой дом. Здесь ты родился. Будь благодарным за то, что я забрала тебя из деревни. — Я встряхнула тебя за плечи. — Теперь умывайся. Мы пойдем на улицу.

Ты помрачнел, но пошел в ванную, и скоро я услышала шум воды из-под крана.

За ночь выпал снег. Сегодня он был свежим, блестел на солнце, и ты притих от этого зрелища. Рутгерс-стрит была яркой и хрустящей — с тем холодом, который забирается прямо в нос. Но скоро всё превратится в грязную слякоть, а та скомкается в унылые сугробы, пестрящие собачьим дерьмом. За углом к реке спускались нахохлившиеся здания. Мы перешли через Бауэри, оставляя мягкие следы. Город расстегнулся, и люди шли медленнее, не торопились, а машины присмирели из-за снега. Водители нерешительно сворачивали за угол, на светофорах не мчались наперегонки с пешеходами. Они брызгали слякотью, скользили. Я еще научу тебя любить город, как я.

Мы прошли Элизабет-стрит, Малберри, Мотт. Наши шаги были преувеличенными, высокими, словно снег лип к обуви. В палатке на Канал я купила тебе синюю зимнюю куртку, поторговалась за красную шапку и разрешила выбрать ботинки с меховой подкладкой.

Бродвей. 6-я авеню. «Смотри». Я глубоко вдохнула и выпустила ледяные облака. Тебя это впечатлило. Я сделала еще вдох, и ты повторил за мной, подул на холод. Мы спустились по лестнице в метро, я дважды провела карточкой, и, когда приехал поезд, ты сел у окна, качаясь взад-вперед, пока мимо тянулся туннель, а я считала остановки по дороге на север — Четырнадцатая, Тридцать четвертая, Сорок вторая, Пятьдесят девятая. На 125-й улице поезд вырвется над уровнем земли прямо в солнце, и мне не терпелось увидеть твое лицо.