Ричард Кондон - Честь семьи Прицци

— Мы не останемся в Рио, Луис, — сказала Айрин, глядя на него округлившимися глазами. — Мы поедем в Южную Африку, где всегда светит солнце и нас никто не найдет, потому что там никого нет.

Впрочем, скрываться где-то с Луисом в ее планы не входило.

Она поехала в офис на своем аметистовом «гоцци», думая о Чарли Партанне, которого считала обыкновенным бандитом, вроде ее отца. Банда и есть банда, какой «семьей» ее ни назови. Любой, у кого есть мозги, мог бы обобрать до нитки, например, банду Поляка Джо. Но Луис поведал ей любопытную историю, которая вызывала желание поближе познакомиться с сицилийцами. Не умея по тупости беречь свои деньги, они жестоко мстят тому, кто осмеливается эти деньги взять. Но есть же в этих сицилийцах что-то, помимо любви к деньгам? Да, безусловно. Для них равно характерны крайняя степень мачизма и убийственная глупость. О какой чести может идти речь, когда они убивают друг друга за грош или косой взгляд? Они самые большие мерзавцы, каких только носит земля, и если продолжать о них думать в таком ключе, то можно рехнуться.

Работа для Айрин была не просто способом заработать, поэтому она многого добилась. Что ж, теперь ей предстоит начать все заново, изучая бандитов не просто как бандитов — поляков, евреев, сицилийцев, — а как смертельно опасных животных. Должно быть, они имеют два вида сознания — групповое и индивидуальное. Первое определяет их как часть семьи, а второе позволяет выживать среди себе подобных, предающих ближнего своего ради денег снова и снова. Тупостью своей сицилийцы, разумеется, обязаны синдрому мачизма, неотделимому от борьбы за власть и деньги — потому что деньги тоже власть. Больше денег — больше власти. Если на то пошло, то проблема Чарли, описанная Луисом, была, в конце концов, решена в министерстве юстиции, когда колесницу как следует смазали. Понятно, что роль смазки сыграли деньги. Те же, кто следует за колесницей, бывают в разной степени вознаграждены, но влекут их главным образом уже не деньги, а ее волшебная сила. Она поистине всемогуща. Весь героин и кокаин, семьдесят семь национальных видов спорта, все пятьсот миллионов ставок, что дураки ежедневно оставляют тотализаторам, все бордели и кредитные конторы, профсоюзы, полиция, политики и судьи, пара сотен легальных отраслей промышленности — все принадлежит ей.

Айрин вздрогнула от удовольствия, представив, как приятно было бы разделить это могущество. Оглядываясь назад, на свой путь из чикагской трущобы до салона «гоцци», она понимала, что судьба дает ей очередной шанс. Она должна познакомиться с этим Чарли Партанной. У них может состояться взаимовыгодное сотрудничество. У него есть то, чего нет у нее, и наоборот. Спору нет, он упрям не в пример Маркси, который был только рад следовать туда, куда она его вела. Чарли Партанна по характеру преданный, и хотя неизвестно, любит ли он тех, кому предан, он ценит саму преданность как качество, потому что так воспитан. Маркси показывал скорее зависимость, чем преданность. Маркси нуждался в женщинах, потому что нуждался в помощи, и не раз она заставала его (и его член) за исполнением акта оппортунизма. Словом, преданность его носила переменчивый характер. Чарли Партанна сильный. Никому бы не пришло в голову называть Маркси Хеллера сильным. Впрочем, зная Чарли лишь с чужих слов, она не могла составить мнение о нем и лишь надеялась вскоре восполнить недостаток информации — при благоприятных обстоятельствах. А пока не было ничего важнее, чем придумать, как спастись от него, когда он прослышит о событии в Вегасе.

Айрин открыла ключом дверь с табличкой «Уокер энд Уокер, налоговые консультации», золотом по фальшивому красному дереву, и мелкими буквами в правом нижнем углу: «Только по договоренности» — и вошла. Сначала она разобрала почту — казначейство, налоговая служба и несколько писем от клиентов. Записав ответы на диктофон, она положила пленки в большой желто-коричневый конверт, адресовала его в бюро машинисток и вызвала по телефону курьера. Затем проверила, нет ли сообщений на автоответчике.

Обстановка в офисе, все четыре окна которого смотрели на Беверли-Хиллз, была внушительная, если не сказать роскошная. Это было угловое помещение площадью тридцать на тридцать футов, располагавшееся на двадцать третьем этаже нового здания. Массивный дубовый стол опирался на резные ножки в виде лошадиных голов. У каждого его конца помещалось по телефону, соединенному с автоответчиком. На стене висела гравюра с изображением Пилсудского. Был также романтический портрет Шопена за роялем и фотография в рамке, запечатлевшая Маркси в компании профсоюзных лидеров и Ричарда Никсона. Все свободное место на стенах занимали графики и книжные полки со справочниками по налогообложению.