Ноэль Наварро - Современная кубинская повесть

Ее обогнали несколько милисиано; за ними с испуганным лаем бежала собака. Подойдя к перекрестку, Элена увидела, что улицы перекрыты, все машины и пешеходы поворачивают обратно, а впереди уже устанавливают пулеметы и зенитки, разгружают оружие и боеприпасы. Она узнала обо всем в ближайшем отделении Комитета защиты революции, перед зданием которого выстроилась очередь из пожилых людей, среди них была и старуха в кресле-каталке; они хотели записаться в организацию и предлагали посильную помощь, забыв обо всех разногласиях и былой вражде. Элена сразу же поняла, почему ты не пришел: тебя мобилизовали, и ты уже стоишь на страже, в то время как она, со своими фантазиями, забыла о долге. А ведь она не только милисиано, но и студентка медицинского факультета, и, значит, ее можно использовать как на передовой, так и в полевом госпитале. Элена уговорила водителя армейского грузовика подвести ее к Кинто-Дистрито и, пока они мчались по городу, не обращая внимания на светофоры, думала о том, какая судьба ожидает ребенка, которого она носила под сердцем, — плод истинной любви, возможную жертву ядерной войны. На нее навалились гнетущая тоска, скорбь, бессилие, гнев — все вместе, и причиной тому была уже не надвигающаяся катастрофа, не потеря любимого человека, не собственный конец, а судьба ребенка, который не родится, не откроет глаза, большие, как у отца; и не увидит, что земля, даже рассеченная бездонными пропастями и охваченная бурями, прекрасна, будто сон, чудесна, будто добрая фея, ласкова, будто мать. Она была готова заплакать от жалости к сыну, этому еще крохотному комочку внутри нее: ведь он никогда не возьмет ее грудь, не сделает первых шагов, вцепившись ей в руку, не испытает радости открытий и боли разочарования, не будет страдать по ночам из-за женщины, не научится строить воздушные замки — изумительные и поистине человеческие творения. Она постаралась взять себя в руки и, опустив стекло, все повторяла про себя инструкции, которые получила ее спасательная бригада на случай, если против вас будет применено токсическое, радиоактивное или биологическое оружие, именуемое обычно средствами массового уничтожения.

Колонна движется по узкому шоссе, преодолевая подъемы и спуски в отрогах Сьерра-дель-Росарио — цепи гор, чьи склоны и остроконечные, точно нож, вершины хорошо знакомы твоим товарищам, которые были здесь на майских сборах, поднимались на Гуахайбон и оставили на скалах свои имена, дату восхождения, номер взвода, а внизу надпись — «Мы победим, Фидель!». Вы едете вдоль береговой линии, преследуемые ветром и глухим ревом моря, яростно набрасывающегося на коралловые рифы, в котором Серхио Интеллектуалу слышится одна и та же мелодия Вагнера — диссонирующая, пророческая. Через несколько часов машины круто сворачивают влево, съезжают на краснозем проселочной дороги, окаменевшей из-за продолжительной засухи, и вы сразу же теряете равновесие и падаете друг на друга, не успев схватиться за борта. Поднимается такая пыль, что вы вынуждены прикрыть лицо беретами и носовыми платками, иначе просто невозможно дышать. Пыль скрипит на зубах, забивается в глотку и воспаленные ноздри, коричневатыми пятнами оседает в складках одежды; дерево и металл кажутся на ощупь обсыпанными опилками пополам с мукой. В красноватой разреженной мгле до тебя вдруг доносится, точно из подземелья, голос отца: «Вот единственный стих Библии, в который я всегда верил, в нем ты найдешь мое жизненное кредо, поймешь, почему я уезжаю, почему скептически отношусь ко всем попыткам изменить мир:

Он зашел в твою комнату после спора в ту рождественскую ночь и, молча закурив, сел напротив тебя. Его взгляд блуждал по стенам, увешанным плакатами, на которых были изображены марширующие толпы с поднятыми над головой винтовками, флажками государств, чьих названий не найти в школьном учебнике географии, и разными фотографиями, среди которых выделялся цветной портрет Брижит Бардо с голыми ногами, оседлавшей велосипед. Тут же висели пальмовое сомбреро, которое тебе подарил Тони перед началом ваших злоключений с трактором, дипломы военных курсов и школ марксистской подготовки — все эти бумаги, картонки, фотографии и плакаты вытеснили со стен диплом училища, изображение Иисуса Христа с заблудшей овечкой на плечах, теннисную ракетку и твою детскую фотографию — наверняка они лежали теперь, забытые, в каком-нибудь ящике, если ты их еще не выбросил. Ты очень изменился, думал отец, настолько, что он уже не представляет, с чего начать разговор, как подобрать к тебе ключи и убедить, что сам он в глубине души вовсе не противник чего бы то ни было, хотя и не сторонник перемен. «Просто я не верю ни в равенство, ни в справедливое распределение благ, нажитых трудом и везением, ни в то, что кто-то способен пожертвовать собой ради блага других; это чистой воды идеализм, Давид, люди по природе своей порочны, их удел — пожинать тернии и чертополох». Он молча наблюдал за тем, как ты ходишь по комнате и собираешь вещи, не желая дольше оставаться под одной крышей с родителями: быть рядом и в то же время так далеко от них, присутствовать при их невеселых тайных сборах, видеть, как, сгибаясь под тяжестью чемоданов, они с сухими глазами выходят из дома, потому что все слезы уже выплаканы. Ты решил в ту же ночь перебраться в гостиницу, на скамейку в парке — куда угодно, лишь бы избежать новой ссоры, прощания, поцелуя украдкой и единым махом обрубить все связи с теми, кого ты все равно никогда не сможешь забыть.