Шэн Кэи - Красные туфельки

Каждый день он смотрел телевизор. Если выразиться точнее, это его домашние каждый день выкатывали его кресло к телевизору. И не важно, что показывали — новости, экономические сводки или мыльные оперы, — он внимательно смотрел на экран. Если кто-то вдруг подходил и переключал канал, он смотрел новую передачу, и никогда не капризничал. У него было смутное предчувствие, что на этом квадратном экране он увидит Духа смерти — ведь этот тип может появиться где угодно.

Как-то вечером младший сын и невестка пошли на встречу выпускников. Нинсян, устроившись на диване, каждые несколько минут переключала каналы. Он тихо сидел и не возражал. Ему нравился этот на редкость спокойный летний вечер. В воздухе чувствовалась сырость.

Нинсян вдруг опустила пульт, по телевизору показывали ток-шоу: обсуждались цены на нефть и обстановка на Ближнем Востоке. Не оборачиваясь к нему, вдруг, мрачно улыбнувшись, она сказала:

— Дедушка, тебе не кажется любопытным, что за эти несколько месяцев после его смерти я ни разу не плакала? — Нинсян замолкла, а потом продолжала: — Знаешь, на самом деле за те два года я не раз замечала, что, когда мы выезжали на скоростную трассу, он потихоньку отстёгивал ремень безопасности. Не знаю почему, но я никогда не говорила с ним об этом. Я знала, что рано или поздно это плохо кончится. Но скажи, разве не странно? Иногда я тоже отстёгивала ремень, и он делал вид, что не замечает. Дедушка, ты понимаешь? — Она тяжело вздохнула и горько усмехнулась:

— Но я не могу плакать, дедушка, заранее тебе скажу, я терпеть не могу плакать на глазах у других людей. Поэтому и на твоих похоронах я тоже не буду плакать. Но запомни: это не будет значить, что я не тоскую по тебе, запомни это, ладно?

Он сказал:

— И не надо плакать. Я всё понимаю.

— Я так и знала, что ты ещё можешь говорить. — Нинсян посмотрела на него и улыбнулась так, как улыбалась в пять лет.

Вечером того дня слышались отдалённые раскаты грома. Он закрыл глаза и почувствовал, что его отяжелевшее тело похоже на растение, жаждущее дождя. Дух смерти сидел у него в изголовье, они заговорщически улыбнулись друг другу.

— Пора?

— Ну да, — впервые за эти долгие годы Дух смерти прямо ответил на его вопрос.

— Вот и славно. Спасибо тебе. — Он закрыл глаза.

— Что, не хочешь больше жить, да? — вздохнул Дух смерти.

— Да, ты угадал. Раньше я в самом деле боялся жить, а вот сейчас не боюсь. Наверное, и впрямь пришло время.

Он почувствовал, как Дух смерти слегка наклонился к нему и, улыбаясь, отчётливо проговорил ему прямо в ухо:

— Ладно, открою тебе один секрет. Знаешь, почему я всё прихожу к тебе? Я ведь не ко всем так прихожу. Потому что ты, именно ты войдёшь в историю как самый старый долгожитель в этой стране. Пока не появится человек, который проживёт дольше тебя. А сейчас будь спокоен, сейчас ещё очень рано.

Он ещё плотнее сомкнул глаза. И перед внутренним взором появился совхоз, в котором он работал в конце шестидесятых. В тот день ему поручили пасти коров, но когда он вставал, случайно надел два левых ботинка. И с самого утра и до позднего вечера он боялся сказать надсмотрщикам, что хочет вернуться домой переобуться, так как это опять было бы расценено как доказательство его нерадивости. Они решили бы, что это он специально неправильно обулся, чтобы отлынивать от работы. Он знал, с каким удовольствием они наблюдают, как он бежит, ковыляя, раскачиваясь из стороны в сторону. Такой взгляд был у сиделки, подглядывающий, как старый сосед тайком ест собачий корм. Он привалился к боку безмятежно стоявшей рыжей коровы и спрятал уже сильно распухшую правую ногу за левую. Он сделал вид, что не замечает, как окружающие с наслаждением за ним наблюдают, и с выражением процитировал про себя: «Вечерняя заря прекрасна». [52] Строка из стихотворения Ли Шанъиня (813–858) «Лэююань»: День кончился, печаль в душе моей, / На Гуюань я еду меж ветвей… / Вечерняя заря прекрасна, / Но сумрак всё становится черней (перевод А. Ахматовой). Так он притворялся уже целых сто лет.

Он услышал звук своего голоса:

— Прошу тебя, забери меня.

Он прекрасно понимал, что от этого не будет проку. Перед ним был блестящий как зеркало пол — может, это и есть вотчина Духа смерти? А его работа — вытирать. Тогда все его желания, «не хочу умирать» да «не хочу жить», — старые, грязные тряпки на швабре. Он ещё раз повторил свою просьбу, а может, приказ, хотя нет, мольбу, ведь перед ним был всё-таки дух. Впрочем, какое это имеет значение? По оконному стеклу еле слышно барабанили капли, на улице шёл дождь. Ему предстояло ещё увидеть пятое поколение семьи.