Шэн Кэи - Красные туфельки

Так, можно сказать, и состоялось их знакомство. У них в госпитале лежал один важный начальник, никому не разрешалось выяснять его звание, должность или имя. И поскольку информация о нём считалась конфиденциальной, все привыкли называть его просто «начальник». А этот молодой солдат, будучи сержантом, отвечал за его охрану и безопасность. Начальник был нетерпеливым пациентом, чуть что, выкрикивал: «Сержант Ло! Сержант Ло!» Так ей стала известна его фамилия, но она никогда не интересовалась именем молодого человека, поскольку воспринимала его как часть начальника, а значит, и как часть тайны. А вот сержант Ло, напротив, исподтишка поглядывал на неё. И поскольку они уже дважды сталкивались, при очередной встрече он неизменно приветствовал её. В третий раз он вдруг обратился к ней по имени: «Цзян Наньянь!» В тот момент девушка, ухватив корыто с мокрыми простынями, собиралась отнести их сушиться на южный склон. Услыхав оклик сержанта Ло, она вдруг непонятно почему покраснела, но, совладав с собой, кивнула и, согнувшись, пошла прочь со своим тяжёлым корытом, перекосившим её фигуру.

На самом деле их встречи в госпитале нельзя было назвать содержательными, можно сказать, случайные столкновения. И если не считать встреч у «того ряда» погибших, то хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать их все. Пару раз они искали вместе. Подсев к трупам с разных сторон, Наньянь приподнимала с лица умершего покрывало, а сержант Ло после внимательного осмотра заключал: «Не он». Тогда она накрывала труп и переходила к следующему. В госпитале Наньянь уже вдоволь насмотрелась на мёртвых, поэтому относилась ко всему спокойно. На этот раз они не нашли среди покойников знакомого сержанта Ло, так что он мог вздохнуть с облегчением.

Однако потом сержант Ло признал одного солдата. То был уже опытный служака, который в своё время научил его, зелёного новобранца, стрелять. Когда сержант Ло замер перед его трупом, Наньянь сразу всё поняла и тихонько отошла. Через некоторое время она отправилась за лекарствами и снова оказалась на заднем дворе госпиталя. Сержант Ло по-прежнему был там. Осторожно и в то же время старательно он приводил умершего товарища в божеский вид, убирал сухие былинки, поправлял съехавшую на бок голову. Так он и сидел, преклонив колени, плечи его то и дело вздрагивали в беззвучном плаче, небольшой шрам на шее тоже подёргивался. Словно в бреду, Наньянь подошла к нему и слегка прикоснулась к его шраму своими загрубевшими руками. И тут у неё защемило сердце: она ощутила, как под кожей рубца идёт кропотливый процесс затягивания раны, мощный кровоток, чуть щекоча, стремительно проходил прямо под её пальцами. Эти грёзы средь бела дня прервал резкий порыв ветра, и её бросило в холодный пот! Да-да! Ей действительно хотелось его погладить! Погладить кожу мужчины! Её захлестнуло чувство неодолимого стыда, перед которым она оказалась совершенно бессильной.

Чтобы наказать себя за преступные мысли в последующие несколько дней Наньянь работала не покладая рук. Избегая разного рода случайных встреч с сержантом Ло, в душе она всё-таки нашла вескую причину, чтобы увидеться с ним: следовало оставить ему шанс под предлогом, что и сама она будет разыскивать своих боевых товарищей.

Обстоятельства изменились, подобно внезапному дождю в горах. Приближался решающий бой. Когда сержант Ло нашёл Наньянь, до его отъезда осталось лишь двадцать минут. Услышав это конкретное «двадцать минут», Наньянь подняла голову и почувствовала напряжение, исходящее от стоящего перед ней сержанта. Юность, которая пришлась на его годы и таких, как он, была вся перековеркана. Каким же тесным казался этот холст размером в двадцать минут, чтобы успеть до мелочей запечатлеть на нём все сокровенные чувства! Однако сейчас в его взгляде не было обычной подавленности, напротив, от него исходила твёрдая решимость. Ему предстояло вместе с начальником срочно отправиться на передовую для ответственного сражения. Начальник уже написал простое и сдержанное прощальное письмо с просьбой передать его родным. Сержант Ло не сказал, написал ли он такое письмо, но во всяком случае на его лице лежала печать прощания.

Двадцать минут — не время для долгих прозрачных намёков, поэтому волна чувств, сопровождавших скорую разлуку, тут же выплеснулась наружу, и сержант Ло, точно вступая в ряды партии, торжественно посмотрел на неё и сказал:

— Моё имя Ло Юнмин.

Никогда в жизни ей не забыть выражения его глаз. Казалось, они говорили: «Запомни меня, запомни меня!»