Тадеуш Бреза - Валтасаров пир. Лабиринт

— Не веришь мне?

Она поверила бы ему, будь он окружен хоть во сто крат большей таинственностью, но чувствовала, что Анджей сам не уверен в себе, и это мешало.

— Она мне не верит! — попытался обратить все в шутку Уриашевич.

— Ты сам в этом виноват! — выразила она как умела мучившую ее подспудно догадку.

— Тогда слушай! — крикнул он, задетый за живое ее справедливым упреком, полный решимости признаться ей во всем. — Слушай!

Но во всем он ей не признался. Не сказал всей правды о «Пире». И о загранице тоже умолчал. Она его не перебивала, с жадностью ловя каждое слово. Они сидели на куртке, расстеленной на густой высокой траве. Когда он кончил, она прижалась к нему, устремив неподвижный взгляд в пространство. Красота их окружала необыкновенная: высоких деревьев рядом не росло, а молоденькие дубки, терновник и шиповник не заслоняли далеких просторов, да и расположено место было высоко — на фоне синего неба четко вырисовывались листья, венчики цветов и стебельки. Но при виде всего этого у нее вдруг сжалось сердце.

— Пойдем отсюда. — Она оперлась рукой о плечо Уриашевича, пытаясь встать. — Пора.

Но он удержал ее. Опечаленная близкой разлукой, которая продлится невесть сколько, обескураженная беспочвенностью своих подозрений и вместе с тем потрясенная услышанным, она не могла вымолвить ни слова. До конца все это еще не уложилось в голове. Но сейчас для нее одно было важно: из-за какого-то рокового стечения обстоятельств ему угрожает опасность. Ее пронзила острая жалость, и Анджей стал ей особенно близок. А у него от близости любимой девушки помутилось в голове.

— Не надо, — защищалась она.

Но слова ее, как и руки, утратили силу. И лишь первые капли внезапно пролившегося весеннего дождя заставили их очнуться. Они пошли, но под первой же купой деревьев остановились, чтобы укрыться от дождя и еще немного побыть вдвоем. Капли падали реже — дождик затихал, а они все стояли, прижавшись друг к другу, точно под одним кровом. Только кров был, по правде говоря, не ахти какой, да и тот предстояло вот-вот покинуть.

— Я не все сказал тебе. — В нем заговорила совесть: соблазнить такую девушку, заранее зная, что придется расстаться с ней… Он отдавал себе отчет в своем поступке, и ему стало невыносимо тяжело. — Из Оликсны я должен ехать дальше.

Наконец-то она узнала всю правду.

— Возьми меня с собой, — прошептала она.

Он испугался.

— Как! И тебе не жалко бросить все?

— А ты? — ответила она. — Как же я останусь без тебя?

У него перехватило горло. Сердце бешено заколотилось. К вискам толчками приливала кровь.

— Не хочешь? — спросила она. — Это сложно для тебя?

Перед ними открывались знакомые виды, они проходили мимо знакомых уже деревьев и кустов, которые привлекли их внимание по пути сюда. Но сейчас оба ничего не замечали, будто брели по голой степи.

— Ну, ответь, — настаивала она. — Ты считаешь, это невозможно?

— Почему же? — буркнул он. — Возможности у нас с тобою одинаковые.

— Тогда решено.

Из его рассказа она усвоила, что в Оликсну собирается он без картины, которую обещал ему доставить Хаза.

— Скажи Хазе, пусть даст мне знать. Я буду ждать.

— Это безумие, Галина! Сама подумай!

Он вспомнил их разговор о загранице. Вспомнил, как избегал с ней говорить на эту тему. И свою встречу с Венчевским вспомнил. На сердце стало еще тяжелее: случилось то, от чего он хотел ее уберечь.

— Тебе что, жизнь не мила? — воскликнул он. — Там чужие люди, чужие обычаи, незнакомая обстановка. Здесь у тебя дебют, сценическая будущность и доброжелательное отношение, а там ждут тебя тысячи трудностей и тысячи препятствий.

Но, как видно, семена, зароненные в душу Иоанной, дали всходы. Если до того все мысли ее были об Анджее, сейчас Степчинская подумала и о себе.

— Какие еще трудности? Что за вздор! — огрызнулась она. — На Западе перед артистами все дороги открыты. — Но печальное, испуганное выражение глаз не вязалось с ее уверенным тоном. — А препятствий вовсе никаких! — Тут в ней заговорила уже строптивость. — Придумай мне лучше для заграницы сценическое имя поэффектней.

— Дорогие товарищи и граждане, — повторил Биркут, переходя ко второй части доклада, — два года назад военные действия в Оликсне прекратились, и город начал мирное существование. Нас прислали сюда из Гдыни принимать порт. Было нас пятеро, первыми прибывших на исконно польские земли. Ни света, ни воды, ни хлеба не было. В городе железная дорога бездействовала. По улицам не проедешь — везде груды развалин, рытвины, воронки от бомб. Порт — точно мертвый, от него камня на камне не осталось.