Станислав Стратиев - Время собирать виноград

А Желязко продолжал начатое. Дороги их со Стояном разошлись сразу после того, как началась борьба с правоземледельческой оппозицией [12] Имеется в виду деятельность правого крыла Болгарского земледельческого народного союза (БЗНС), находившегося в оппозиции к правительству Отечественного фронта. . Желязко с головой ушел в работу. Теперь уже за двоих — за себя и за Димчо. Несмотря на боль и горе. Ничто не мучило его так, как измена Чико. Не помня себя, он носился по округу. Не боялся ночи напролет лежать в каком-нибудь кювете, выслеживая беглецов, изменников и уцелевших провокаторов; стрелял, угрожал, наказывал за мельчайшие промахи с такой яростью, что сам не понимал, как она может вместиться в душе одного человека. Таким он оставался и когда его выдвинули в околийский комитет Ремса, и потом, когда пришлось выискивать в зарослях горячие следы лесных людей.

Вверху, на крутом склоне, пылал глаз великана Полифема. Чем выше поднимался Желязко, тем более властно звал его к себе этот свет, хотя он знал, что светится лишь гнилушка, которую его испуг вполне мог превратить и в глаз циклопа, и в забытый костер, и в прожектор, шарящий лучами во мраке, чтобы найти именно его. Потом, привыкнув, он представил себе на этом светлом пятне льва. Завидев его, лев медленно обернулся. Но зачем ему понадобилось разгуливать среди ночи по лесу? Лев неизменно оставался на своем месте — на воротах. За ним шумели береза и широкоплечий дубок, посаженные Эми после их встречи в горах. Затем он разглядел и фасад дома. А на крыше — этот-то зачем влез в его картину? — Ангел Костадинов. За Ангелом внезапно возник Стоян Чико. Может, хотел столкнуть? Лев на воротах ухмылялся, ощерив затупившиеся клыки. Желязко не испугался его тени. Но стоило ему сделать еще один шаг, как лев сердито зарычал.

Узнал? А может, сердится на него за Стояна или нового своего хозяина? Лев давно сердит на Желязко — с тех самых пор, как тот начал слишком часто слоняться возле ворот. А ведь Желязко был первым, кто задумался о судьбе брошенного дома. Осыпалась темно-желтая штукатурка, на южной стороне добела выгорели оконные наличники. Желязко хотел было вмешаться, обратиться в горсовет или прямо в отдел, ведающий государственным имуществом, чтобы там приняли меры и не допустили разрушиться зданию, которому в городке не было равного по красоте. И не решился. Несколько месяцев Тина упрашивала его, уговаривала добиться, чтоб дом передали им. Было в нем что-то, властно притягивающее ее к себе. Почему-то чаще всего она помнила мраморную лестницу, по которой когда-то постукивала каблучками укутанная в жоржет госпожа. Тина была упряма, но так и не заставила его сделать по-своему. К тому же она и сама не могла отделаться от ощущения какого-то запрета — что-то словно царапало ее изнутри и лишало ее слова силы, могущей подействовать на Желязко. Дом занял Ангел Костадинов с семейством. И сразу же поползли разговоры, будто новые хозяева прикарманили золотые ложечки, серебро и мебель. Получить полуразрушенный, ограбленный, брошенный на произвол судьбы дом, самому, своими руками привести его в порядок — где было взять мастеров в те далекие времена хозяйственного и общественного строительства? — и в результате услышать, что ты выжил фабриканта и украл его золотые ложечки! Ангел Костадинов категорически возражал, защищая не только свою честь, но честь и память убитого фашистскими палачами Димчо, родного брата его жены. Этим ему в какой-то мере удалось заглушить молву, грозившую надолго запятнать его без всякого с его стороны повода. Он пришел в дом фабриканта не как вор, даже не как победитель. Просто-напросто должен же он где-то жить. И вообще — не кроется ли за подобными разговорами какой-то весьма хитрый враг, озабоченный сохранностью налбантовского имущества? На трех заседаниях подряд Ангел Костадинов требовал раз и навсегда покончить с саботажем «первых блестящих побед в деле восстановления и развития разрушенной и десятилетиями расхищаемой страны», ярко живописал его кошмарные последствия. Сдержанный, точный в выражениях, он с первых же своих выступлений заставил многих переменить о нем свое мнение, яростно борясь против каждой попытки бросить на него хоть самое крохотное пятно. Исполнительный, преданный новой власти — во всяком случае, на словах, — он не останавливался ни перед чем. Неужели всю жизнь ему будут поминать, что он не всегда был с ремсистами? Чего стоило хотя бы безмолвное пренебрежение одноклассников, не желавших принять его в свою, компанию. А как он старался не допустить ни одной ошибки, не дать ни одного козыря в руки своих противников! К тому же Ангел Костадинов обладал прирожденным даром убеждения, умел сплачивать людей и легко рассеивать предубеждение против новой власти и всякого рода страхи: голода, засухи и того будущего, которое им предстояло построить — «без царя, без бога», своими руками и кровью, потому что никаких хозяев над ними не будет, хозяевами станут те, кто созидает. Когда выступал Ангел Костадинов, не раздавалось ни свиста, ни ядовитых, порой и случайных, намеков на диктатуру, красный террор и прочее, чем так ловко пользовалась оппозиция в своем стремлении околпачить напуганных и голодных граждан. Добровольный агитатор нового, Ангел Костадинов ни на минуту не давал себе отдыха — бросался в любое место, куда бы его ни посылали; усталость, сон, жизненные блага — всем пренебрег он в те дни тяжких испытаний для Желязко и его друзей.