Станислав Стратиев - Время собирать виноград

Обиду он принял стойко. Все равно надо было работать. Не в первый раз его сбрасывали с верхов. Случалось, что и поднимали столь же внезапно. Но хорошим пловцом Желязко так и не стал. Он ненавидел ныряльщиков, готовых переплыть девять морей, лишь бы добраться до тихой пристани. Иммунитета ко всякого рода ударам он тоже не приобрел. Больно бывало очень. И все равно — зализывал рану и снова честно нес свою ношу. Не стал он роптать и на новом месте, хотя до этого никогда не работал в транспорте. Огромные грузовики фырчали во дворе, ругались шоферы — вскоре ругань уже относилась к нему. Стиснув зубы, он с железной настойчивостью защищал свои распоряжения. Ни один начальник здесь не задерживался надолго, а он продержался целых три года, вполне оправдав прозвище Железный Желязко. Он бы и дольше продержался — машину водил не хуже скандалистов, матерившихся под самыми его окнами. Стрелой носился по объектам, в любое время мог появиться где угодно. Самые прожженные шоферюги боялись при нем пускаться в рискованные операции и в случае чего предпочитали признавать свою вину до вмешательства следственных органов. Желязко не ел, не спал, научился, как они, драть глотку, но в конце концов полюбил этих веселых самоубийц, как называли себя сами шоферы.

Однажды он двое суток не смыкал глаз — его людей втянули в какую-то мошенническую авантюру. Желязко пришел в ярость, влепил две пощечины главному виновнику, убеждал остальных во всем признаться. О левых ездках знали многие, но шоферы упорно все отрицали. Желязко уже договорился с главным инженером прикрыть все дело, ограничившись крупными взысканиями у себя на автобазе, но эти хитрые черти ни в чем не хотели признаваться. Дело грозило вмешательством милиции, судом. Тут уж было не до шуток. Эти дни Желязко запомнит на всю жизнь — долину уже окутал мрак, когда он наконец уселся в свою «летучую стрелу». Задыхаясь, опустил стекло и вдруг почувствовал, как что-то липкое и острое вцепилось в левую щеку. Попытался растереть ее, но спазм не проходил. Он снова поднял стекло — неприятное ощущение не проходило. Пока добрался до городка Б., лицо совсем омертвело. Домой он пришел вконец обессиленный. Жена дремала в своем кресле за плотной шторой. Он сам вскипятил чай, принял горячий душ и заснул, едва опустив голову на подушку.

Рано утром, еле дотащившись до телефона, вызвал «скорую помощь». Все вокруг исказилось — небо, комната, жена, которая, увидев его, всплеснула руками и что-то крикнула, ужасаясь. Плевать, он все вынесет. Что бы ни случилось. Это он умел. Чего только не приходилось ему выносить. Пришлось облачиться в синий халат. Тогда-то он и возненавидел зеркала. Кого только не было в больнице — одни непрерывно долдонили одно и то же, другие молчали, а его кидало в дрожь при одном виде зеркала, а то и просто стекла — раза два кидал в окна подушкой. И это пройдет — он щипал себя, подавляя крик ж бешенство. Все вытерпит. Стал замкнутым, тихим, терпеливым. Просил только об одном — не пускать к нему родных. И еще — убрать зеркала. Завидев их все равно где — в палате или над кроватью, — Желязко упорно разбивал их или прятал. Вскоре в синий халат облачился и шеф Стоил, но странно, встретившись с ним в коридоре, даже не поздоровался… Неужели он так изменился? Даже голос? В те дни он много думал о переселении душ; готов был с любым спорить на эту тему. Хотел было поговорить и с шефом Стоилом, но тот понес какую-то околесицу о собачке с белой мордочкой и все время отводил глаза — боялся. Шеф Стоил так и не узнал его до конца — для Желязко это было тяжелым ударом. Он настолько сжился с мыслью о переселении душ, что порой начинал думать, не случилось ли чего с его собственной душой. Хорошо бы, например, иметь другое имя: Скажем, Пейо или Пелайо… Очень ему понравились эти имена. Впрочем, они больше подходили шефу Стоилу, которого Желязко с тех пор так и называл обоими именами — Пейо-Пелайо. Это было его единственным тайным развлечением. «Сумасшедший дом!» — взорвался однажды новоокрещенный Пейо-Пелайо. Какой сумасшедший дом, хотел возразить Желязко. Просто больница. Подумаешь, перекосило, левую щеку, вылечат — и до свиданья, всего вам наилучшего. А такие халаты и дома носят. Выберутся они и отсюда, надо только сидеть тихо, не рыпаться. Как же хотелось Желязко хоть немного пожить по-невсамделишному, по-детски, когда кажется, что стоит протянуть руку — и завладеешь любой игрушкой; хотелось не думать о завтрашнем, о сегодняшнем дне, уйти куда-нибудь в горы, взмыть в голубой простор тополиным пухом.