Станислав Стратиев - Время собирать виноград

— А что вы тут делаете?

— Здесь, в горах? Или с вами? — рассмеялась девушка.

— Нет, вообще.

— У меня мать болгарка, родилась здесь. А раньше мы жили в Тегеране.

— В городе, где во время войны произошла знаменитая встреча? А музыку вы любите?

— Магнитофона у меня нет, и записей я не делаю. Предпочитаю, чтоб магнитофон был у моего приятеля. Всегда можно отобрать.

Юноши растерянно примолкли. Желязко тоже чувствовал себя неловко в прозрачном лесу: ни вернуться назад, ни выйти к ребятам — еще примут за любителя подслушивать чужие разговоры.

— Эмо, пригласим их вечером к источнику?

— Идет.

— А что там?

— Кока-кола и маг с колонками.

— Ты хочешь, Анни? — спросила полунемочка свою молчаливую подружку.

— Вы смотрели передачу матча из Софии?

— Да.

— Наши продулись.

— Нет, наши были в форме.

— Почему вы говорите «наши»?

— Как почему? Ведь у меня отец немец.

— Значит, вы за них, а не за нас.

— А вы как думаете?

— Вы верующая?

— Нет.

— Где вы учитесь?

— В русской гимназии.

Ребята переглянулись.

— Мы тоже были, только нас выгнали. Правда, Эмо?

Желязко не выдержал и вышел из кустов. На небольшой полянке, белой от земляничного цвета, стояли четверо; он остановился, пораженный их юностью: мальчишки, еще ни разу не бритые; тонконогие девушки в джинсах, у каждой на пальце колечком закручен цветок клевера, на головах — веночек из голубой вероники. Что нужно здесь, в этих пустынных местах, вдали от людей, этим ребятишкам, с глазами, в которых прячется смех и огромное любопытство к миру, к себе подобным?

— Сколько вам лет?

— А сколько вы мне дадите?

— Я и так знаю, вы в пятом классе.

— Вот еще!

— В шестом.

— Еще чуть-чуть.

— В седьмом.

— В девятый перешла, — помогла ему наконец полунемочка.

— Да ну!

Ребята обрадованно засмеялись, они явно были на год-другой старше. Вслед за ними засмеялись девушки.

— Вы слушаете иностранное радио? Наш директор говорит, что господа работают для нас на четырнадцати станциях.

— Нет, — ответила девушка. — Меня это не интересует. И потом, я же могу слушать немецкое радио.

— Эмо, — заговорил молчаливый приятель того, с хриплым голосом. — Помнишь, мы как-то записали на пленку целую передачу для Болгарии на английском. Гвоздь чуть с ума не сошел, когда мы запустили ее прямо в классе.

— Роскошный номер. Мы тоже такое устроили, только со Стравинским. Наш прямо умирает по нему. Сначала никак не мог усечь, откуда музыка, подумал — откуда-то из коридора. Целый урок слушал, так никого и не вызвал. А под конец наш маг вдруг как грохнется на пол!

— А какая была музыка?

— Да я уж не помню…

Желязко стоял на поляне, но никто не обращал на него внимания — ребята говорили, смеялись, восторгались своими выходками. Лучше всего пойти дальше, к мельнице, о которой говорили эти дети. Дети! Его словно вдруг ударило. Это же чертенята, кошмарные трепачи и мудрецы вроде его Горчо, которого никто не может переговорить. Они все знают, все читали, интересуются, всем, что происходит в мире, подсчитывают, сколько на земле осталось энергетических ресурсов, сколько миллиардов долларов у наследников Онассиса и кому они достанутся, знают, сколько в Китае водородных бомб и какую политику он ведет на Западе и Востоке, стремясь занять первенствующее место на мировой арене; сколько миллионов тонн бомб разрушали маленький Вьетнам и сколько жертв унесла эта современная война, конечно же мировая — ведь она затронула интересы всего мира. Желязко не мог с ними спорить, не было у него ни сил таких, ни слов, чтобы убедить их в правоте того, к чему они имели право прийти своим путем. Сыном он занимался, когда становилось невыносимым давление школы и жены, попрекавшей его тем, что он не отец, а гость в собственном доме. Тогда он бывал чрезмерно суровым, требовал от сына, чтобы тот объяснял каждый свой шаг, допрашивал, словно следователь. Но тот не сдавался, больше того, умел, никого не обвиняя, повернуть дело так, что всегда оказывался правым. Только раз он взорвался и обругал классного руководителя двуличным, а его метод — иезуитским. После таких сцен мать срывалась на крик, а Желязко молчал. Не мог он, как прежде, действовать нажимом — когда угрозой, когда пощечиной или бранью. Молчание продолжалось неделями: все трое ходили по одним и тем же комнатам, вскинув, словно роботы, головы, не видя друг друга. Однажды Желязко пригласил сына в ресторан, а тот завел речь о процессе Трайчо Костова, о тех временах, когда сам Желязко был молод и зелен. Он слушал обвинительную речь, и слова застревали у него в горле. Еле дождался конца обеда. Потом в отместку велел сыну садиться за уроки. В другой раз он встретил сына, выйдя с завода, — зрела, зрела между ними какая-то близость; но вместо приветствия или другого какого доброго слова в ответ на вопрос, не пойти ли куда-нибудь поесть, сын неожиданно завел речь о том, что дело не в еде, что есть гораздо более важные проблемы, чем еда. Забыл, что отец его гимназистом щеголял в резиновых опорках, что каждое лето выбивался из сил, работая на лесопилке в горах, а несколько его одноклассников на глазах у всех голодали и гибли от туберкулеза. А разве мало значит сама эта возможность всерьез рассуждать о том, что питание не проблема.