Станислав Стратиев - Время собирать виноград

Однажды некая барышня пожаловалась ему на Ангела Костадинова. Говорила, а у самой глаза играли, вздымалась от волнения блузка — манила дотронуться. Приход ее означал, что Желязко не такой, как Ангел, а сейчас ему казалось, что просто девица предпочла именно его. Сам факт, что в голову ему приходили подобные мысли, заставлял его мучиться, сомневаться, обвинять себя бог знает в чем: может, просто в нем кроется беспардонный циник, который, упустив время, торопится наверстать свое?

— Сочетание мальчишеской похоти и старческого бессилия! — сердилась девица.

— Но чем он так вас оскорбил? — наивно спрашивал Желязко, стараясь вжаться в мягкую спинку дивана.

Все его представления об устойчивости мира, о красоте теряли свою прежнюю стройность. Мелькали какие-то неведомые силуэты — где-то между морем и лесом, корпусами новых цехов и стенами плотин, в блеске огненных, опутавших небо проводов, среди людей с дьявольскими усмешками на лицах, с огромными дьявольскими рогами на головах — все равно, плешивых или кудрявых. Человек меняется — Желязко не верит больше в его неизменность, — меняется каждый день; его гнев, его мысль — мера всех вещей. Он вечно усовершенствует их или, наоборот, ломает свои весы и сам себя измеряет, взвешивает — и все равно не может понять, что уже давно стал другим и нечего напрасно удивляться ни скачущей стрелке, ни внезапной легкости или чрезмерной тяжести.

Куда идти дальше — вверх или вниз? Дорога круто петляет по стремнинам, карабкается на утесы, склоны, вершины: минуешь один поворот, а за ним другой, преодолеешь один подъем, а за ним другой, еще более выжженный солнцем, — и так до конца. Детское любопытство или Сизифово карабканье и спуск. Потому что за каждым поворотом или зияет пропасть, или громоздится глыба, о которую так и манит разбить голову — и конец суете, обманной погоне за пространствами, населенными прекрасными разумными существами.

Желязко был в лесу один, отрешенный от вечных своих будней, наполненных тяжелыми, трезвыми мыслями, искушениями и упреками за несделанное и недоделанное, вдали от вечной необходимости приноравливаться к начальству и подчиненным, к милым женщинам, к секретаршам, ко всему этому миру, который меняет звук и смысл слова, заставляя кружить в воздухе только его оболочку, а настоящее прячет нетронутым на самом дне; вдали от всех своих представлений о созидающемся мире, об извилистом пути, по которому разметаны идеалы стольких людей, засевших в отделанных дубом или просто ясенем кабинетах, стены которых ограждают их от павших и от живых, чьи раны еще кровоточат.

— Под этим дубом, под этим буком я остановлюсь…

Он слышал голос Воеводы, чувствовал его сердце — отец любил его, ненавидел свою жизнь, обвинял сына в том, что остался непонятым и умрет непонятым, живым уйдет в подземный мрак, недоступный человеческому взгляду. Железным крюком впился старый в его душу и в любую минуту мог швырнуть его с вершины в пропасть. Голос крови, ее упрек заживо хоронил и его тоже.

Рядом послышались голоса. Желязко обошел заросли, чтоб кого-нибудь не испугать. Кашлянул, затрещали под ногами сухие ветки, но голоса по-прежнему взбирались вверх по склону. Может, это просто ручей, журча, пробирается меж корнями вековых стволов. Но чем светлее становился лес, тем явственней слышались голоса. Тут были люди. Молодые. Они спорили о какой-то мельнице; хриплый мальчишеский голос упрямо доказывал, что еще во время Преображенского восстания мельницу эту до основания разрушили орды Шукри-паши и что недавно один из наследников отыскал документы, подтверждающие права его деда, мельника, и с разрешения властей восстановил постройку. Больше того, мельницей заинтересовались в Софии, какой-то министр отпустил деньги, и на мельницу привезли огромную бочку вина — для туристов.

— Что, не верите? — настаивал он.

— Да что-то не верится, — возразил девичий голосок.

— Попробуем вина — поверим, — сказала другая девушка.

— А мы и попробуем, спорим?

— Посмотрим.

Раздался смех, спутавший все голоса.

— А вы не болгарка. — Желязко опять различил хрипловатый юношеский голос. — И нос, и волосы…

— Все может быть, — в девичьем голосе дрожало лукавство.

— Кто же вы?

— Угадайте. Вам это очень интересно?

— Чешка, — спрашивавшего опередил другой юноша.

— Нет.

— Да немка же! — твердо заявил хрипловатый голос.

— Угадали.

— Из Федеративной или из ГДР?

— Из ФРГ.