Станислав Стратиев - Время собирать виноград

В довершение ко всему не успела Добричка и круга сделать вокруг стола, как в зал ворвался Цонко Рыбарь; Цонко-то кой шут сюда принес? Гости, конечно, ни про какого шута и не думали, но зато им яснее ясного было, что Рыбарю на свадьбе не место. Кто глядел на него ошарашенно, а кто и с угрозой: мол, коли не уберешься сам, будешь отсюда выкинут, но Цонко и бровью не повел на ихнее гляденье. Не отрывая глаз от Добрички, он скидывать принялся потертый свой пиджачишко и уже двинулся к ней, наверно чтоб поплясать вместе, но тут крестный чего-то крикнул обоим прислужникам. Человек, коли взялся на свадьбе прислуживать, с одного взгляда должен крестного желания схватывать, а не то что с окрика; прислужники подскочили, точно осой ужаленные. Подхватили Цонко, один за плечико, другой под бочок, тот, что худущий, ростом под потолок, треснул его по башке так, что ветхая кепчонка рыбацкая отлетела аж к музыкантам, дотащили его до дверей да начали выталкивать; хочешь не хочешь, вылетел Цонко на середину улицы. Там в темноте очухался, вокруг ни души уже не было, ни у дверей, ни поблизости. Глухо кого-то выругал, неизвестно кого, долго вглядывался в темень перед собой, ждал, видать, когда злость пройдет, потом к сердцу его другое совсем подступило, известно что — слезы, вот что. И у Цонко они навернулись. Так он и стоял, пока не решился, что делать. Потоптался туда-сюда, а потом, вдоль стены прокравшись, примостился опять к своему окошку; уперся в него лбом и принялся глядеть единственным глазом.

Немного погодя у читальни, стараясь держаться поодаль, появился еще один человек. Зрителем его не обзовешь, была ему на свадьбе своя забота, ведь это Старый из темноты появился, так что тревожней и печальней зрителя поискать. Сидел он, с места не сдвинувшись, все эти девять часов, высидел еле-еле. Один, в старом пустом доме, сгорбившись на табурете перед огнем, брови свесились над глазами, не разберешь, то ли дремлет, то ли бодрствует, знал он, чего надобно ожидать, вот и ждал. Ведь должен же кто-нибудь догадаться, что и он тоже чуда ждет, и, как только оно свершится, прибежать к нему, хлопнуть дверями и с порога еще закричать: «Наша взяла, дедушка Добри, край твоему горю!» Приходилось каждый звук сторожить, долетающий с глухого двора, отличать возню петушиную от шипа кошки на собаку или бормотанье старого вяза от щебета молодых ласточек под стрехой: ему нужны были шаги человека.

А их как не было, так и нет; солнышко рассиялось — не слыхать, за полдень перевалило — не слыхать, свечерело — не слыхать, мрак обступил отовсюду — все равно не слыхать. «Господи, — взмолился он, — когда отдался я на милость твою, когда сказал, что все мы под тобой ходим, ужели же я ошибся? Ты на Георгия-то моего не смотри, глупый он у меня, Георгий, из этих, как бишь их ноне кличут, атисты ли, теисты ли, которые, значит, не верят, но я-то верую в тебя, верую! Доколе же мне ждать?»

И тут он вроде бы что-то услышал, нет, не шаги, другое что-то, смутное и бессловное; что бы то ни было, но ему полегчало, надежда ему свой знак подала. Только вот он сомневался, тут ли сидеть иль туда пойти? Тут, в этой темени оставаться. — так треснуть можно от горя. Он с трудом поднялся, ноги еле-еле держали. Но только он ими пошевелил. — сам не почуял, как вынесли они его вон из дому; прошел через двор, пересек темную тень старого вяза, быстро перекрестился и направился к читальне; ничего из вечернего деревенского шума не касалось его ушей, он шел, как ходил когда-то в атаки при Одрине и Чаталдже, шел и не знал, жив ли останется или ляжет костьми.

Так он и оказался перед читальней. Зал светился вовсю, там шла себе свадьба.

Он сразу же увидал Добричку, только ее одну: она стояла с поднятыми кверху руками, вся в белом, будто распустившийся подснежник, и глаза у нее светились, как прежде, когда она здоровой была. Она что-то делала — говорила ли что, знаки ли какие давала?

Ошеломленный, остановился он посреди улицы и стал ждать, что же дальше.

А в зале и вправду уже наступил последний час Добричкиной свадьбы: в огне ожидания, измучившего гостей, сгорели все надежды, все чаянья и упованья и Велико, и Георгия, и доктора. Сгорели дотла — дыму и того не оставили, это ясно стало после бессвязных Добричкиных слов про правителей и волхвов. Да, пора было отпустить музыкантов восвояси, распрощаться с дружками и подружками, а прислужникам пришла пора разобрать свадебную трапезу; иначе нельзя, всему на свете предел положен, даже и такой свадьбе.