Станислав Стратиев - Время собирать виноград

Но если не было проклятого этого щавеля, если не виднелся он ниоткуда, что она поделать могла?

Ждать, когда послышится голос Великин, вот что. Он должен ее спасти, только он ее вызволит, он звал ее откуда-то, чтоб спасти, а она не могла откликнуться, сообщить, что отрезана от отряда из-за злосчастной своей и глупой — другой уже — ошибки с проклятым предателем.

Тут утес переставал вертеться, подле нее опускалось большое зеленое облако, должно, прилетело оно с зеленого луга, солнечные лучи, видать, притягивали его к небу да отсылали к ней, наверно чтоб помешать ей проползти через луг. А ей так хотелось проползти и оказаться среди своих, там, откуда ее призывал Велико. Из облака вдруг выставлялось толстое жабье лицо Радню Абрашева, гадюка Абрашевица лупила его ручкой исшарканной метлы, при каждом третьем ударе приговаривая: «Куда делась эта мерзавка, байбак ты такой-сякой, кто будет дом прибирать, скольких людей родитель твой обобрал, чтоб такую громадину выстроить, для тебя все, для лежебоки старался. Я, что ли, тебе прислуживать буду? И не надейся, хоть ты сдохни, такого от меня не дождешься, уж лучше самого я тебя с косточками заглочу». Абрашев не шевелился, будто уснул, а Добричка его жалела, спрашивала: «Господин Абрашев, если вам кофе хочется, так я могу сварить, только я хозяйки боюсь». Абрашев все равно не шевелился, а гадюка продолжала нахлестывать его метлой: пляс-пляс-пляс!

«Пат-пата-пат!» — слышалось где-то далеко, от самого леса — видать, с того сражения, которое Велико вел с жандармами.

А потом вдруг взлетел к небу условный сигнал, и она должна была бежать к отряду, попавшему уже в смертное кольцо, ведь она раз навсегда решила: если сожмется оно вокруг Великиной головы, то и она там же свою голову сложит. Вот он, совиный тот крик: «Уху-у-у!»

— Дум-дум-дум! — рявкнул вдруг барабан какой-то: он, что ли, должен был отозваться на тайный сигнал, что подавал Велико?

А зеленое облако поднималось, отлетало к лесу, из которого не слышалось больше «пат-пата-пат». Там, на опушке, что-то задвигалось, засновали какие-то люди, крохотные, похожие на букашек, а внизу, у подошвы утеса, расстилался зеленый луг, тот самый, на котором полным-полно щавелю. Его набухшие соком листья выделялись в каком-то невиданном свете, оттого, видно, что день был июльский, жаркий и душный, розовый, как невестины щеки. Нужно было только сползти с утеса — и вот он, зеленый луг, под тобой. Броситься в щавель лицом, сперва языком попробовать кислые листочки, а потом начать их глотать; да только слезешь-то как?

Страх закрадывался в душу при мысли, что проклятый предатель мог оказаться с той стороны утеса, мог ее подстеречь, вцепиться ей прямо в горло. Стиснувши в руке маленький пистолетик, она прижалась спиной к скале, а сквозь ресницы пробирались солнечные лучи, щекотали веки фиолетовыми щупальцами. Время от времени она поднимала руку, проводила пальцами по лицу, такому же горячему, как и раскаленный камень под ней, а сердце сжималось от опасности, сама она в этой опасности оказалась, тут уж никто ей не виноват.

Приказано было привести сюда предателя и расстрелять. Велико так приказал, командир, разве можно ослушаться?

— Дум-дум-дум! — опять застучал барабан какой-то.

Она подняла голову. Барабан выстукивал где-то в лесу, а на опушке те маленькие, точно букашки, люди стали теперь большими, превратились в огромную пеструю толпу из мужчин и женщин. Мужчины покрикивали громкими голосами: «Иху-у!», как покрикивают на свадьбах, некоторые держали в руках пестрые фляги. У каждого на шапке белелся платочек, к поясу прилажены кукурузные четки, из расстегнутого ворота белой рубахи выглядывала косматая грудь, облитая потом. Но, видать, пахло от них совсем не плохо, женщины знали как, время от времени они склонялись к мужчинам на грудь, а потом поднимали головы кверху, словно птицы, напившиеся родниковой воды, и начинали кружиться по зеленой луговой траве. Солнце спускалось поближе к ним, они поднимали руки, оглаживали его и продолжали танец, точно ожившие заколдованные цветы. Было видно, как блестят лица, будто глянцем покрытые, а когда сверкнули гривны у них на груди, запламенело все небо, превратилось в невиданной величины купол. Под ним, от одного конца луга до другого, шли эти мужчины и женщины, позади где-то виднелась огромная телега, нагруженная приданым, ее тянули два белых вола, красивые, как в сказке. Сверху, на приданом, сидел Старый. Старой не было, куда она делась? Не было и Георгия, он тоже куда-то пропал, ведь она же его недавно видела: может, в прошлый вечер, а может, неизвестно когда он говорил ей про какую-то свадьбу — уж не свадьбой ли было то, что она видела, уж не ее ли собственной свадьбой?