Станислав Стратиев - Время собирать виноград

Как бы то ни было, в коварный тот миг Добричка, все еще с поднятыми кверху руками, сделала шаг к Велико, потом вдруг остановилась, словно о чем-то задумавшись, опустила левую руку и к сердцу ее приложила; это, может, знаком каким-то было, только каким? А из глаз ее, точно лучи с двух далеких-далеких звезд, то вылетали, то гасли слова какие-то и не могли сказаться иначе, они были как подавленная мольба, как протянутые детские руки: к спасению ли от незнаемой гибели они тянулись или хотели обнять Велико, что стоял там, за столом, и смущенный, и ободренный, но и словно бы ножом каким-то ударенный, и нож тот все глубже забивался ему в грудь?

Все еще держа руку на сердце, Добричка прошептала:

— Велико, я…

Походило на то, что она уже говорила два раза. «Велико, — говорила она тогда, — я… Ты знаешь, как я тебя люблю!» Такие были ее слова, она их помнила. А теперь сказала только первые два; почему не говорила других, как раньше, почему в этот лучший час ее жизни они не шли у ней с языка — времени ли не было для них или убоялись они страшного, что за ними притаилось?

Она и другую руку опустила, белая фата склонилась, словно для поклона перед всеми этими людьми, пришедшими почтить ее свадьбу, нежные ноги, обутые в белые свадебные туфли, подогнулись, она вскрикнула:

— Мама! — и, словно скошенный немилосердной косой цветок, рухнула на пол.

Только тогда те слова, что побоялась она сказать Велико, громом прозвучали в старой читальне: всякий их слышал и понял, хоть и неизреченные они были. Их услышал за мутным стеклом скрывавшийся Цонко; выскочили из своих домов зрители, которые только поужинать уходили, они тоже услышали все неизреченные, и счастливые, и скорбные Добричкины слова; только Старый их не услышал. Поуспокоился он, глядя на Добричку и совестясь, как бы кто не увидел, что он издали любуется на дочернюю свадьбу, словно отлученный; постоял немножко в темноте и ушел — напрасно, нельзя было ему их не слышать.

Цонко Рыбарь все глядел на Велико; ярость его разбирала, раскипалась в душе, так и хотелось разбить окошко, вскочить в зал и вцепиться этому Велико в горло. Понял он сразу, что ночам его подошел конец, а они для него были что для пташек теплый солнечный день, когда перекликаются они друг с другом с далеких деревьев, вот и он тоже с Добричкой перекликался, а тут явился Велико и счастье его загубил; найти бы, чем его самого загубить.

Он видел, как Велико, не обращая внимания на оцепеневших гостей, одним махом перескочил через стол и бросился к Добричке. Взял ее на руки, попытался поставить, но она не могла на ногах держаться, глаза были закрыты, руки плетями повисли. Люди засуетились, задвигались молча, точно тени, никто слова не проронил. Только один схватил Добричкину левую руку, подержал ее, а потом отпустил и что-то сказал, а что — Цонко не слышал.

Он не мог удержать свою ярость, закипела она в груди, и мокрое что-то, соленое вытекло из здорового глаза, то же и со стеклянным случилось. После еще полилось, полилось осенним дождем, а ярость, кипевшая в груди, все равно не уходила, сжимала его, точно в тисках, ему хотелось что-нибудь сделать, чтоб избавиться от нее, так ему было тоскливо. Когда человеку тоскливо, его бежать порывает, будто, коли он убежит куда-то, то и тоска от него убежит.

Цонко — что бедолаге делать? — оторвался от окошка, но одному ему оставаться не хотелось, он забрал с собою Добричку, единственным своим глазом забрал.

А затем проревел во весь голос что-то, не то на крик похожее, не то на стон, собрался было грохнуться головой об оконную раму, да, видать, решил, что на такое дело нету времени, и одним прыжком оказался в ночной тьме. Укрывшиеся во тьме зеваки вслед ему закричали, точно он бешеный пес, один даже погнался за ним, но теперь-то Цонко уж никому не догнать было. Он словно олень бежал, легко бежал, осторожно, потому что Добричка была с ним, выбежал за село, сквозь поле промчался, заскочил в лес.

Там, задохнувшийся и взмокший, остановился под старым деревом, очень похожим на огромный вяз перед Добричкиным домом. Нагнувши голову, стоял до тех самых пор, пока до слуха его откуда-то издалека не долетели нежные, никому не слышные звуки, птичьи голоса. Но ему казалось, что это Добричкин голос, только для него раздававшийся в этом старом лесу темными, канувшими безвозвратно ночами. «Лю-лю-лю! — щебетала птаха. — Цир-цир-цир!» И мало ли, много ли времени проходило, из лесной чащи раздавался ответ: «Яо-лю-лю, яо-лю-лю, яо-лю-лю, при-и-туп, при-и-туп, при-и-туп!»