Юрий Козлов - Новый вор

«Вы спросили меня, что я думаю о русском правительстве, — Перелесову надоел футурологический ликбез, захотелось конкретики. — Народ в России — ноль, полудохлый верблюд. Всё решает власть, то есть правительство с поправкой на высочайшие, типа запуска гнилых огурцов с оповещением об этом человечества, капризы. Зачем, когда сто спутников видят каждую заклёпку на огурце, отслеживают каждый метр его полёта? То, чем русское правительство занимается все последние годы, можно охарактеризовать как растянутую во времени эвтаназию верблюда. Что от меня требуется? Ускорить, замедлить, остановить?»

«Эвтаназию остановить невозможно, — недовольно (как только могло такое прийти в голову?) посмотрел на Перелесова господин Герхард. — Точка невозврата пройдена. Не считай себя равным Господу Богу. Ты никто и звать тебя никак. Твоя задача — мягко корректировать процесс применительно к ситуации. Где-то ускорить, где-то притормозить, где-то спрятать его в другой проект, как маленькую серенькую и вонючую матрёшку в большую расписную и пахнущую розами. Сидеть тихо, не конфликтовать, дружить с начальством. Идеальный путь вписаться в систему, забыл, как ты её описывал в реферате…»

«Капфед! — не без гордости напомнил Перелесов. Он знал, что господину Герхарду, как его финансовому попечителю, отправляются какие-то отчёты, но не предполагал, что столь подробные. — Капиталистический феодализм».

«Остроумно, — согласился немец, — но феодализм предполагает передачу богатства и власти по наследству, а у твоих будущих коллег дети учатся, живут и работают в Европе и Штатах. Семьдесят пять процентов, если верить нашей статистике. А если взять внуков, то девяносто пять процентов! Что же это за наследственность?»

«Противоречия нет, — возразил Перелесов. — У капфеда две стадии: нынешняя, условно либерально-монетаристская, и следующая, уже не условно, а открыто террористическая, она же, почти по Ленину, высшая и последняя. Первая длится, пока функционирует схема наследственного трансграничного высасывания из страны сырьевых ресурсов и — из населения — налогов. Когда ресурсы иссякнут, насосавшиеся детишки и внучата отвалятся, растворятся в Западе, быстро потеряют свои богатства. У тридцатилетнего внеэкономического воровского капитализма нет шансов против бронированного шестисотлетнего западного, как у щурёнка против крокодила. Вторая стадия капфеда — возвращение в Россию обнищавших правнуков, как злых волков в хлев к недогрызенной корове, если, конечно, примут те, кто остался править, а они примут в силу классовой солидарности и денег, которые тем придётся заплатить за входной билет. А дальше — полнейший отказ, даже в плане управляющей демагогии, от любого социального патернализма, возвращение к крепостному праву, отмена всех личных свобод, прикрепление людей к земле и действующим производствам, концлагерный правёж за недоимки и нарушение драконовского порядка. Хотя, конечно, — развёл руками Перелесов, — мой капфед — чистая импровизация в духе исторического материализма. Призрак бродит по России, но ему не суждено материализоваться, всё будет, как в романсе Петра Лещенко, сметено могучим ураганом . Сладкие дни русского капфеда отмерены и сочтены».

«Красиво излагаешь, — усмехнулся господин Герхард. — Тебе бы лекции читать, да больно молод, — покачал головой. — Таких не любят».

Перелесов скромно потупился, мол, мне ли не знать.

«Но почему стадия — высшая и последняя? — с беспокойством взглянул на чайку немец. Похоже, он тоже не мог объяснить её долгого присутствия на фонаре возле дома. — Высшая, понятно, для красоты и в память о Ленине, — а последняя?»

«Три причины, три составные (опять Ильич!) части, — ответил Перелесов. — Первая — потому что рано или поздно закончатся ресурсы. Вторая — потому что при крепостном террористическом правлении люди тоже быстро закончатся. Третья — потому что у капфеда элементарно не будет времени, чтобы осуществиться. Россия не одна на земном шаре. Её разберут по частям до того, как капфедовские парни успеют выпотрошить».

«Ладно, — взявшись за ручку двери, господин Герхард стащил с головы бейсболку, неуверенно махнул ею в сторону фонаря. Чайка никак не отреагировала. Он вдруг споткнулся, а может, у него закружилась голова. Перелесов едва успел подхватить мужа матери на ступеньках. — Хватит фантазий. Китайцы правы, — продолжил он, переведя дух, уже со скрипучего кожаного дивана в холле. — Россия внутренне мертва, но тушу верблюда надо успеть поделить, пока мясо пригодно к употреблению, хотя, — поморщился, — китайцы не брезгуют и дохляком, такие у них пищевые традиции. — Ты угадал, в России вызревает наследственная вертикаль власти, но она на ходу разваливается из-за негодного генетического материала. Дети тупее и омерзительнее отцов, а внуки — чистые выродки. Кто наверху поумнее, те понимают. Поэтому наследственные волны будут время от времени гасить, выставлять волноломы. Ты подходишь. Папа — не олигарх, не министр, не друг президента, а пострадавший от коммунистов талантливый театральный режиссёр. Мать в девяностые годы выбрала свободную обеспеченную жизнь на Западе, вытащила тебя из упавшей в кровавую грязь России. Ты знаешь языки, получил профильное образование в Европе, причём поступил сам, по честному конкурсу! Тих, скромен, неглуп, не замечен в воровстве. Мог сто раз сменить гражданство, но остался в российском. За тебя в каждую кампанию по чистке рядов, а они неизбежны, будут хвататься как за волшебную палочку. Ты свежее молодое лицо новой России! За уши потащат наверх! — Господин Герхард обессиленно откинулся на диванную подушку. — Какого чёрта… она там сидит?»