Юрий Козлов - Новый вор

Господин Герхард в зелёных трусах и футболке, на крепких шишковатых ногах в кроссовках и впрямь напоминал выскочивший из земли кактус. Перелесов не сразу приблизился к корту, затаился за деревом, не веря глазам. Старый фашист уверенно принимал подачу, лихо отбивал мяч, успевал к сетке, если Лора подрезала. Этого не могло быть, но, когда на ракетку господина Герхарда падал солнечный луч, с неё как будто взмывала в небо искрящаяся свастика.

«Играем на вылет! — крикнул он, заметив Перелесова. — Занимай очередь!»

И ведь выиграет, подумал Перелесов, точно выиграет!

«Он сказал, что полетел в Южную Америку попрощаться со старыми друзьями, — сказала Лора, когда по завершении игры партнёр отправился в раздевалку, — а сам… Наверное, как Фауст, продал душу дьяволу».

«Это вряд ли, — возразил Перелесов, — дон Игнасио отправил его в Парагвай к индейским шаманам. Никто не верил, но сработало. Шаманы не знают про Фауста».

«Зато знают, как лечить рак лёгких в терминальной стадии», — заметила Лора.

Пилигримы, подумал Перелесов, неужели всё-таки протоптали дорожку? И тут же усомнился: шаманы — потомки уничтоженных, загнанных в резервации индейцев. Один этнограф на сельскохозяйственном симпозиуме в Буэнос-Айресе заявил, что они — исчезающий осадок на дне западной цивилизации. Какой им интерес продлевать жизнь таким людям, как господин Герхард?

«Пойдёшь со мной в душ?» — прихватила Перелесова за локоть Лора.

«Спасибо, я не играл».

В принципе Перелесов не возражал против водяного секса со склонной к доминированию, фарфорово-гладкой, плотно затянутой в спортивный мундир женщиной на два десятка лет старше, но сам к нему не стремился. Если и играл иногда по соседскому (со скидкой) абонементу на корте, то с приезжающими на фитнес девчонками. У тех и в мыслях не было доминировать над угощавшим их пивом Перелесовым.

Из раздевалки тем временем вышел освежившийся под душем господин Герхард, энергично вытирая на ходу полотенцем загорелую лысину. Надраив её до медного блеска, он сунул полотенце в рюкзак, надел бейсболку, забросил рюкзак за плечи, взялся твёрдой рукой за велосипед. Рядом с энергичным теннисистом-долгожителем Перелесов в плотных вельветовых штанах, тёмной рубашке, кожаных туфлях, в горьковской (времён скитания по Руси) шляпе с обвисшими полями (переоделся в то, что подвернулось под руку) выглядел каким-то любавическим хасидом.

«Удачно съездили, — он всё же отобрал у господина Герхарда велосипед, покатил сам. — Я рад».

Он не врал. Возвращение мужа матери к жизни освобождало его от множества проблем.

«Me too», — усмехнулся немец, вонзившись взглядом в футболку пробегавшей по спортивной дорожке девушки. Груди под буквами бились внутри футболки, как крупные рыбы в тесном садке.

С таким-то бюстом, удивился Перелесов, как без «too»? В голову даже закралась сексистская мысль, что как раз для умножения «too» и бежит распаренная девушка в тесно облепивших (нижний) бюст леггинсах.

«Гарантий нет, — вздохнул господин Герхард. — Это не исцеление, это что-то другое».

«Но результат налицо», — констатировал Перелесов.

«Он был седой, похож на обгоревшую кость, я так и не понял, сколько ему лет, — задумчиво произнёс господин Герхард. — Оставил меня на берегу реки с биноклем, а сам поднялся на гору в полукилометре примерно вверх по течению».

«Как в книге Кастанеды», — заметил Перелесов.

«Слышал про него, но не читал, — пожал плечами господин Герхард. — Я смотрел в бинокль, но он вдруг исчез, а потом вышел из воды там, где я стоял. Я не видел, как он спрыгнул, как плыл. Он сказал, что понимает моё удивление, но это вовсе не означает, что он, как и я, не умрёт. А потом добавил, что смерть — самый интимный момент в жизни человека».

«А дальше?»

«Ничего особенного, какие-то отвары, истолчённые коренья, компрессы, ингаляции, мануальная терапия, что-то типа гипноза. Когда прощались, сказал, что не знает, много мне осталось или мало, но в любом случае, даже если завтра, я уйду в разуме и с достоинством, а не раздавленным обездвиженным овощем в памперсах и с трубкой в носу».

«Дай-то Бог, чтобы подольше».

Перелесов прикинул, что уже завтра может вернуться в Кёльн, сдать оставшиеся экзамены (они в колледже назывались собеседованиями по предметам) и спокойно ждать предложений по трудоустройству. Ему, как сталинскому соратнику Кирову, «чертовски хотелось работать» . Киров, Горький, Бухарин, другие советские деятели часто употребляли в тридцатых годах это определение применительно к самым разным обстоятельствам. А ещё, вспомнил Перелесов, Киров, выступая на партийном мероприятии, весело острил, что черти скучают у ворот преисподней, мало отправляют туда чекисты людишек. Как хорошо, подумал он, что следы этого Кирова — памятники, названия городов и прочее — смыли брандспойтом. Но, вздохнул, Пра бы со мной не согласилась.