Даниэль Рондо - Механика хаоса

Человек Левента позвонил мне, когда я выходил из Музея Виктории и Альберта. Мы встретились в галерее Дорчестера в час чаепития. В галерее яблоку негде было упасть: посетители сидели за столиками целыми семействами – индийцы, русские, саудовцы. Пожилая французская пара пила шампанское в обществе внука. Я не сразу вычислил своего связника, потому что предполагал, что он должен быть старше и выглядеть не слишком презентабельно. На самом деле меня ждал мужчина явно до сорока, одетый с истинно английской элегантностью, француз по имени Франсуа-Жиль де Ферруж.

Де Ферруж моментально расположил меня к себе своей живостью, тем более что он отпустил мне пару комплиментов, с поразительной точностью сославшись на несколько моих работ. Он вспомнил не только моего «Александра», но и небольшое эссе «Алезия: миф и реальность», опубликованное в 1980-х и разошедшееся тиражом всего в десятки экземпляров. Он даже заверил меня, что читал мои статьи в «Ревю аркеоложик».

Он протянул мне визитку и объяснил, что создал компанию по онлайн-торговле предметами старины и работает в партнерстве с международным аукционным домом; он окончил подготовительный курс в Эколь Нормаль в Фенелоне, и это весьма престижный университет.

– Меня приняли в Эколь Нормаль; затем я сдал конкурсный экзамен на должность преподавателя истории и даже предпринял несколько попыток поработать в разных учебных заведениях, но все они по разным причинам провалились. Это был такой кошмар, вы представить себе не можете. Тогда я решил делать карьеру в бизнесе. Наш университет переживает не лучшие времена. Студенты не хотят изучать историю. Я понял, что должен идти другим путем…

Его имя – Ферруж – что-то мне говорило. Я задумался, где и когда мог о нем слышать, и тут вдруг вспомнил, что встречал эту фамилию в списке благотворителей, выгравированном на мраморной доске в кафедральном соборе Святого Людовика в Карфагене. Список был длинный – больше двухсот имен, все – потомки крестоносцев, ответившие на призыв кардинала Лавижери, брошенный им в 1890 году, к сбору средств на постройку собора, в который предполагалось перенести часть мощей святого Людовика (его внутренности хранились в Монреале, а кости – в Сен-Дени). На прошлой неделе мы с Рим гуляли по этому пустому зданию с полами, застеленными коврами, в котором теперь проводят выставки и концерты.

Она ни разу не была ни в одной церкви и начала расспрашивать меня о католической литургии, снова напомнив мне, что перед смертью Людовик Святой обратился в ислам. Я отметил для себя несколько имен: Перигор, Шаналей, Коссе-Бриссак, Сабран, Ларошфуко… И Ферруж. Последнее семейство было не таким знатным, но тоже получило право на присутствие на мраморной доске. По всей очевидности, кто-то из Ферружей карабкался на стены Иерусалима с мечом в руке.

Выбитые вокруг хоров и на колоннах нефа имена и гербы уходили куда-то под купол собора. Все эти славные фамилии отныне переместились на страницы экономических журналов. Потомки соратников святого Людовика стали работать на французских финансистов, на американские пенсионные фонды или на нефтяных эмиров. Сто лет назад, во время строительства собора, сыновья еще приезжали помечтать в места, где жили их отцы. Сегодня их интересует только кеш. Крестовый поход бедняков канул в историю.

Ферруж заказал два бокала шампанского и, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Мы не выбираем себе эпоху. В каждой из них есть свои хорошие и плохие стороны, но, если мы хотим выжить, приходится искать деньги. Левент не сразу сказал мне, что вы в деле. Когда он назвал мне ваше имя, я успокоился. Никогда не подумал бы, что у него связи в академическом мире…

– Я был близко знаком с его отцом. В трудные для археологов времена он помогал мне организовывать раскопки.

– Да, Левент рассказывал. Какой персонаж! Вам лучше, чем многим, известно, что исламисты разрушают все, к чему могут прикоснуться. К счастью, есть такие люди, как вы и я. Покупая у них предметы древности, мы их спасаем. Нам ордена надо давать…

Я улыбнулся, и на его лице мелькнуло выражение облегчения. Я профессионально ответил на его вопросы о том, что он называл «глубиной залегания». Он требовал все новых подробностей об античном поселении, о Мусе и его связях с Исламским государством, об интенсивности поставок. Я сообщил ему все, что он хотел знать, удивляясь про себя, почему он не вызывает у меня ненависти. Он обладал эрудицией, держался непринужденно, демонстрировал удивительно широкие познания в области ливийских памятников культуры и вообще производил впечатление человека, которого все происходящее искренне забавляет.