Себастьян Фолкс - Парижское эхо

На следующий день я получила письмо от Лео Буша: директор Центра писал, что с моими документами все в порядке. Он связался с Матильдой, и та, похоже, с радостью согласилась встретиться с американской исследовательницей. Буш, однако, заметил, что Матильда плохо себя чувствует и, вероятно, пошла нам навстречу скорее из желания хоть с кем-то пообщаться, нежели что-то добавить к своей истории. Они созванивались по телефону, и, по словам директора, он с трудом понимал, свою собеседницу. Тем не менее quand même , Буш пожелал мне удачи.

В ответ на другой е-мейл директор прислал мне адрес дома, в котором Матильда выросла, поэтому следующим утром я спустилась в метро и доехала до станции «Бельвиль». Выйдя на бульваре, я сразу заметила старую линию города. Я шагала вверх по холму, где когда-то тянулась канатная дорога, соединявшая высокий Бельвиль с площадью Республики – настоящим Парижем. Минуя китайские рестораны, дешевые супермаркеты и стены, раскрашенные граффити, я пыталась представить себе это место во времена Матильды: никаких автомобилей, только лошадиные повозки; пешеходы – коренные парижане и несколько семей армянских эмигрантов. Пока родители трудились на ближайших фабриках, их босоногие дети играли на тротуарах. Мне было очень трудно вообразить период, который прежде я видела только в фильмах про Эдит Пиаф.

Плавно завернув, я наконец вышла к нужной улице, рю де Курон, и тут моему воображению стало полегче. Здание вовсе не походило на типичные парижские трущобы, напротив, оно показалось мне элегантным, хотя и скромным. Я достаточно знала о жизни своей подопечной, чтобы представить себе, как она открывает парадную дверь и с угрюмым видом заходит в подъезд после долгого рабочего дня, как поднимается наверх, минуя пожилую мадам Готье и ее кошку, как вдыхает запах тушеного мяса, которое в тот день сумел раздобыть на бойне ее отец.

Я еще долго стояла напротив дома Матильды. Удивительно, однако мне совсем не хотелось войти внутрь, не хотелось и дальше ворошить эту историю. Может, только ради ее сестер. Интересно, что в конце концов они думали о своем детстве? Понимали ли они, насколько им повезло вырасти в собственной квартире и с двумя живыми родителями, когда столько их сверстников потеряли отцов на Западном фронте? Мечтали ли они вырваться из ненавистной бедности? Найти «любовь» и «убежать»? Пока не появился Арман, единственным мужчиной, кроме отца, игравшим в их жизни хоть какую-то роль, был Джин – парнишка родом откуда-то из французских Альп, который разносил воду по восемнадцати квартирам, располагавшимся вокруг фонтана во внутреннем дворе. По словам Матильды, альпийские мальчики считались очень выносливыми, потому что с раннего детства привыкали таскать на плечах бидоны с молоком. Сестры всегда любили обсуждать крепыша Джина. В конце концов только Элоди остепенилась и переехала в пригород. Луиза продолжала лечиться от одиночества, а Матильда пыталась воплотить в жизнь мечту о чем-то большем, пока эту самую мечту у нее не украли. Все трое жили, словно насекомые под камнем, и, казалось, совершенно не задумывались об особенностях собственного положения.

Пытаясь представить эти мысли в письменной форме, я поняла, что слово «любовь» придется взять в кавычки. Не знаю, что тому причиной: профессионализм, не позволяющий недооценивать роль работы в жизни женщины, или же нарастающее убеждение в том, что любовь недостаточно реальна, чтобы построить на ней целую жизнь.

Я еще немного постояла, разглядывая омытые солнцем камень и кирпич, которые, казалось, источали совершенное безразличие к перипетиям прошлого. Где-то над моей головой крикнула чайка. Спустившись по рю де Курой, я пересекла бульвар и вышла к параллельной улице – рю Тенбо. Я надеялась, что именно так когда-то ходила и сама Матильда, хотя в 1942 году ее путь к фабрике вряд ли пролегал мимо магазинов, торгующих хиджабами. У многочисленных кафе толпились мужчины, выходцы из арабского Магриба; они курили, ругались, пили чай и фанту. Кругом было полно магазинов женской одежды, но ни одной женщины я не заметила. Погружение в другую культуру оказалось настолько внезапным, что мне пришлось на несколько секунд остановиться, чтобы в полной мере осознать, на какую улицу я попала: Тенбо – тот самый профсоюзный активист, которого застрелили за помощь Сопротивлению и про которого моя профессор написала целую книгу. Едва ли это было совпадение, только не в Париже: здесь почти каждая улица так или иначе отсылает к какому-нибудь историческому эпизоду. Позже я выяснила, что, прежде чем эту улицу переименовали, она называлась рю д’Ангулем; где-то здесь располагалась и фабрика Матильды. После узкого спуска передо мной открылся вид на квадратную (нет, скорее треугольную) площадь и бывший металлургический завод, теперь, судя по всему, превращенный то ли в индустриальный музей, то ли в новомодные лофты. Среди мемориальных табличек в память о международной борьбе рабочего класса я нашла одну с именем Жан-Пьера Тенбо. Рядом располагалось Café des Ingenieurs [42] Инженерное кафе (фр.). , отчего на всей площади царила постиндустриальная атмосфера. Теперь я была уверена: именно здесь Матильда работала шесть дней в неделю, прежде чем отправиться в Седьмой округ на прогулку по Бют-Шомон. Как же она, должно быть, ждала холодным зимним понедельником далекий заводской гудок, который раздастся лишь в субботу. Как нещадно торопила собственную жизнь. А затем я попала в незнакомую часть города, в которой никогда раньше не бывала. Сообразив, что где-то неподалеку располагается кладбище Пер-Лашез, я решила немного побродить по каштановым аллеям среди могил, словно настоящий турист, однако свернула не туда и вышла на бульвар Вольтера, одну из тех широких парижских улиц, которые существуют ради одного: соединять друг с другом по-настоящему интересные места. Даже сейчас, среди туристических агентств, потрескавшихся платанов, immobiliers [43] Зд.: конторы по торговле недвижимостью (фр.). и фотомастерских, там еще встречались portes cocheres [44] Двери заднего хода (фр.). , уводившие во внутренние дворики, в которых по-прежнему жила история. Помню, когда я впервые приехала в Париж, очень сердилась, понимая, что у меня не хватит времени, чтобы толкнуть каждую дверь и заглянуть за каждый порог. Наблюдая, как на дороге собирается пробка, я думала: что же я надеялась там отыскать? Одну-единственную жизнь, в неповторимости которой таился бы целый мир. Я подошла к заведению под названием «Wash-Wash» — судя по всему, это была прачечная для приезжих американцев. «Sans endez-vous! », то есть «без предварительной записи», говорилось на вывеске. Присмотревшись, я поняла, что на самом деле это была мойка для мотоциклов. Интересно, заезжал ли сюда вообще кто-нибудь? Хоть один мальчик-курьер, или седовласый мужчина с конским хвостом, или офисный менеджер на «Веспе»? Неужели кто-то из них действительно мог сделать в своем ежедневнике пометку: «Воскресенье. Заехать в Wash-Wash на бульваре Вольтера»? С другой стороны, для Армана и Симоны или еще кого-то из их круга место было бы идеальным – совершенно ничем не примечательным. Или я могла бы встретиться там с Тариком. «А что, запись и правда не нужна?» – спросил бы он, по своему обыкновению выпучив глаза. «Еще как нужна», – ответила бы я.