Михай Фёльдеш - Приказ

Марошффи хотел поскорее закончить этот разговор и потому решительно заявил:

— Мама, я остаюсь дома! Если ты решила уехать с Мари, пожалуйста, я не возражаю, только меня оставьте в покое.

Сударыня потеряла дар речи, услышав эти слова. Она не ругалась, не пыталась уговаривать сына и вообще больше ни словом не коснулась этого вопроса, так как хорошо знала, что ее сын сначала тщательно все обдумывает, а уж потом принимает решение, которого никогда не меняет.

Вдова уложила наличные деньги и драгоценности в миниатюрный сейф, документы она разорвала и клочки высыпала на стол. Эта гордая и решительная женщина признавала себя побежденной. С этого момента она все на свете считала бесполезным: и имущество, и деньги, и дела. Даже сын больше не интересовал ее. Он умер для нее. Неожиданно Сударыню охватило одно-единственное желание — последовать на кладбище вслед за своими именитыми предками. Ей захотелось очутиться в тишине фамильного гранитного склепа, на котором были выбиты слова: «Семейство Марошффи и Нитш». У нее уже не было желания изменить то, что случилось. Правда, в глубине души Сударыне хотелось найти такие слова, которые могли бы все переменить. Но время шло, а нужные слова не приходили в голову. Она обошла всю квартиру, осмотрела каждую вещь, словно прощаясь с нею. Особенно долго она разглядывала семейные портреты, как бы соизмеряя настоящее с далеким прошлым. Немного позже она сожгла какие-то письма, несколько фотографий, напомнивших ей о днях молодости.

Все это она сделала не потому, что Альби толкал ее на это. Нет, конечно, Сударыня и не собиралась кончать жизнь самоубийством. Просто в тот момент она вообще ничего не хотела, и это было плохо.

Марошффи, хотя, разумеется, и не в полной мере, понимал состояние матери и от души жалел ее. Однако помочь ей он ничем не мог. В жизни бывают минуты, когда пути людей расходятся в разные стороны, и нет такой силы, которая могла бы что-то изменить. Теперь такой момент наступил в жизни Альби и его матери.

«Может быть, мне все-таки попробовать как-то объясниться с ней?» — подумал Марошффи, но понял, что это ничего не даст, потому что в жизни человека бывают решения, которые невозможно объяснить, само объяснение делает их бессмысленными. Иное решение приходит к человеку буквально под воздействием догадки или предчувствия, которые трудно выразить словами. Вот и сейчас Альби никак не мог высказать все те впечатления, которые накопились у него за четыре года войны. Язык его словно парализовало, и бесчисленные мысли и воспоминания, пришедшие ему в голову, было невозможно выразить словами. Тут для ясности нужно было бы процитировать и кое-какие сводки генерального штаба, раскрыть списки потерь, рассказать о глупостях, высказываемых разными генералами, пролить свет на диверсии, совершаемые военными и политиками, и на многое-многое другое.

Совершенно неожиданно для самого себя Марошффи вспомнил 1915 год, когда он был в Белграде.

Тогда перед ним стояла задача узнать, каким воздухом дышит сербская столица после того, как по ней прошли войска империи и рейхсвера. Тогда в Белграде жило пятнадцать тысяч несчастных граждан, война превратила город в огромную мусорную свалку.

Сопровождал Альби один серб из Бачки, который одновременно служил ему и переводчиком. Этот серб все показал Альби: и разрушенные дома на берегу Дуная, и опустошенный центр с его еще недавно веселыми улицами, по которым теперь толпами ходили немецкие и венгерские солдаты.

— Вот цитадель, которую сербы защищали до последнего патрона, — объяснял Альби его провожатый. — А вон там находится Цыганский остров, на котором четыре тысячи могил сербских солдат. А вот это отель «Крагуевац», где обычно останавливались скотопромышленники. Вот там — улица Сава, а там — улица Балкан, на которых никто не живет. Это отель «Бристоль», некогда самая фешенебельная гостиница в городе. Из кафе теперь высовывают головы лошади, потому что там устроены конюшни для армии стран-победительниц. Писатели и поэты, художники и скульпторы раньше проживали в отеле «Салоники», где теперь дом терпимости для военных. Вот посмотрите внимательно вон туда: там улица Терезии и улица Милан, в мирное время это были веселые улицы. На площади герцога Шандора шрапнель изуродовала деревья… — Он был слишком смелым, этот переводчик-серб. — Извините меня, господин офицер, — продолжал он, — но я должен сказать, что война — паршивое и бессмысленное дело.