Джоди Пиколт - Новое сердце [litres]

– Вы же пытаетесь, – вздохнула я. – Мы стараемся сделать все, что в наших силах. Я не так часто занимаюсь делами по оспариванию смертной казни, как мой босс. Он работал в Виргинии, а потом переехал на Север. Эти дела как эмоциональные минные поля: изучаешь заключенного и оправдываешь какое-нибудь гнусное преступление тяжелым детством, алкоголизмом, нервным срывом или наркотиками, пока не встретишься с родственниками жертвы и совершенно иным уровнем страданий. И вдруг начинаешь немного стыдиться того, что находишься в лагере защитников. – Я подошла к маленькому холодильнику, стоявшему у шкафа с картотекой, и достала бутылку воды для священника. – Шэй виновен, отец. Суд уже сообщил нам об этом. Джун это знает. Я тоже знаю. Все понимают, что неправильно казнить невиновного человека. Возникает вопрос: а правильно ли казнить виновного человека?

– Но вы пытаетесь добиться его повешения, – заметил отец Майкл.

– Я не пытаюсь добиться его повешения, – возразила я. – Я хочу защитить его гражданские свободы и в то же время привлечь внимание к проблемам смертной казни в этой стране. Единственный путь сделать то и другое – найти для него тот способ казни, который нужен ему. В этом заключается разница между вами и мной. Вы же хотите найти для него тот способ умереть, который нужен вам.

– Но ведь именно вы заметили, что сердце Шэя может оказаться неподходящим для девочки и вообще нежизнеспособным. И даже если оно подойдет, Джун Нилон ни за что не согласится принять его, – возразил священник.

Такое, конечно, было вполне возможно. Но, планируя встречу Джун и Шэя, отец Майкл совершенно выпустил из виду мысль, что, для того чтобы простить кого-нибудь, надо прежде всего помнить, какое зло вам причинили. А для того чтобы забыть, надо признать свою роль в случившемся.

– Если мы не хотим, чтобы Шэй потерял надежду, – сказала я, – нам самим не следует ее терять.

В те дни, когда я не проводил полуденную мессу, то навещал Шэя. Иногда мы беседовали о телефильмах, которые видели. Мы оба очень переживали за Мередит из «Анатомии страсти» и считали девушек из «Холостяка» горячими, но тупыми как пробка. Иногда мы разговаривали о плотницком ремесле, о том, как кусок дерева сам наводит на мысль, что с ним делать. То же самое я мог бы сказать о прихожанине в беде. По временам мы беседовали и о его деле: о проигранных апелляциях, об адвокатах, работавших с ним все эти годы. Не всегда он бывал рассудительным и спокойным. Порой вдруг принимался бегать по камере, как посаженный в клетку зверь, или раскачиваться туда-сюда. В такие минуты он перескакивал с темы на тему, словно это был единственный способ пробиться сквозь джунгли своих мыслей.

Однажды Шэй спросил меня, что говорят о нем за стенами тюрьмы.

– Ты же знаешь, – сказал я. – Ты смотришь новости.

– Они думают, я могу их спасти, – проронил Шэй.

– Ну да.

– Это в высшей степени эгоистично? Или эгоистично будет, если я не попытаюсь?

– Шэй, я не могу решить это за тебя.

Я пододвинул табурет ближе к двери камеры, чтобы создать более доверительную обстановку. У меня ушла неделя на то, чтобы отделить собственные ощущения в отношении дела Шэя от его ощущений. Я с изумлением узнал, что Шэй считает себя невиновным. Правда, начальник тюрьмы Койн сказал мне, что каждый заключенный независимо от приговора считает себя невиновным. Я недоумевал: неужели его воспоминания о тех событиях со временем размылись? Я сам прекрасно помнил эти ужасные улики, словно их предъявили мне вчера. Когда я немного надавил на него, поощряя рассказать подробней о несправедливом приговоре и объясняя ему, что Мэгги сможет использовать эту информацию в суде, а потом спросил, почему он пассивно согласился с казнью, если не был виновен, он замолчал. Он вновь и вновь повторял, что произошедшее тогда теперь не имеет значения. Я пришел к пониманию, что заявление о собственной невиновности скорее имеет отношение не к фактам его дела, а к хрупкой связи между нами. Я становился его наперсником, и он хотел, чтобы я хорошо о нем думал.

– Что, по-вашему, проще? – спросил Шэй. – Знать, что умрешь в определенный день и время, или знать, что это может случиться в любой момент, когда меньше всего этого ожидаешь?

В моем мозгу молнией промелькнула мысль: «Ты спрашивал об этом у Элизабет?»

– Я предпочел бы не знать, – ответил я. – Проживать каждый день, как свой последний, и все такое. Но по-моему, если знаешь, что скоро умрешь, то Христос научит, как сделать это с достоинством.