Пол Остер - Бруклинские глупости

– Ты, наверно, умираешь с голоду, – вдруг спохватился Том и потащил ее в свое обиталище, больше напоминавшее склеп, чем человеческое жилье.

Он насыпал ей полную плошку воздушных хлопьев и налил большой стакан апельсинового сока. Пока он готовил себе кофе, она все выпила и съела. На вопрос, не хочет ли она еще чего-нибудь, последовали очередной кивок и улыбка. Два французских тоста, которые он ей сделал, были ею вываляны в кленовом сиропе и проглочены одним махом. Поначалу Том приписывал ее молчание то ли усталости, то ли смущению, то ли голоду, но Люси совсем не выглядела уставшей, явно чувствовала себя здесь как дома, да и голод уже успела утолить. Однако ни на один его вопрос так и не ответила. Кивнет или мотнет головой, и всё, ни слова, ни звука, точно язык проглотила.

– Люси, ты разучилась говорить? – спросил он ее.

Отрицательно мотает головой.

– Судя по надписи на футболке, ты приехала из Канзас-Сити?

Молчит.

– И что же мне с тобой прикажешь делать? Как я отправлю тебя к маме, если ты мне не скажешь, где она живет?

Молчит.

– Дать тебе блокнот и карандаш? Если не хочешь говорить, может быть, напишешь?

Мотает головой.

– Насовсем замолчала?

Головой: нет.

– Это хорошо. И когда же ты снова заговоришь?

Люси, подумав, показала ему два пальца.

– Два часа? Два дня? Два месяца? Люси, ответь мне.

Молчит.

– С твоей мамой все в порядке?

Кивает.

– Она по-прежнему замужем за Дэвидом Майнором?

Кивок.

– Почему ты от них убежала? Они с тобой плохо обращались?

Молчит.

– Как ты добралась до Нью-Йорка? Автобусом?

Кивок.

– У тебя билет сохранился?

Молчок.

– Давай поглядим, что у тебя в карманах. Может, там мы найдем какие-то ответы.

Люси с готовностью выгребла содержимое четырех карманов, но там не обнаружилось ничего, за что можно было бы зацепиться. Сто пятьдесят семь долларов, три пластинки жвачки, шесть квотеров, два десятипенсовика, четыре пенни и клочок бумаги с именем, адресом и телефоном Тома. Никаких намеков на то, откуда она приехала.

– Ну хорошо, Люси. И что дальше? Где ты собираешься жить?

Люси показала на него пальцем.

У Тома вырвался короткий смешок.

– Ты хорошенько посмотри вокруг. Здесь одному-то тесно. Где ты будешь спать, а?

В ответ Люси пожала плечами и одарила его шикарной улыбкой, по-видимому, означавшей: «Не волнуйся, что-нибудь придумаем».

Но Том не собирался ничего придумывать. Он не знал, как обращаться с детьми, и, даже будь у него особняк о двенадцати комнатах и полный штат прислуги, сделаться приемным родителем девятилетней девочки совершенно не входило в его планы. С нормальным-то ребенком хлопот не оберешься, а эта еще молчит, как партизанка, и ничего про себя не сообщает. Но какой же выход? Пока он из нее не вытянет, где находится ее мамаша, они повязаны. Не то чтобы он не любил свою племянницу или ему было наплевать на ее благополучие, просто она ошиблась адресом. Из всей ее родни он был самой неподходящей кандидатурой на роль воспитателя.

Не могу сказать, что я горел желанием взять ее под свое крыло, но в моей квартире, по крайней мере, была лишняя комната, и поэтому, когда мне позвонил Том и в панике начал кричать в трубку, я сказал, что готов на время забрать девочку к себе, пока ситуация не прояснится. Они приехали ко мне в начале двенадцатого. Том представил Люси ее «двоюродного дедушку», и она вполне благосклонно отнеслась к моему поцелую в макушку, но очень скоро выяснилось, что желания говорить со мной у нее было не больше, чем с Томом. Я рассчитывал вытянуть из нее хоть несколько слов, однако на все мои вопросы она лишь кивала или мотала головой. Странно и даже немного не по себе. Не надо быть специалистом по детской психологии, чтобы сделать вывод: никаких физических или иных отклонений у девочки не наблюдалось. Ни умственной отсталости, ни признаков аутизма, ни каких-либо органических нарушений, которые могли бы препятствовать нормальному общению. Она глядела собеседнику в глаза, понимала каждое слово и радостно улыбалась, как любой ее сверстник. Так в чем же дело? Какая душевная травма могла расстроить ее речь? А может, по каким-то причинам она дала обет молчания, добровольно обрекла себя на немоту, чтобы испытать свою волю? Вдруг это такая детская игра, которая рано или поздно должна ей наскучить? Лицо и руки у нее были чистые, никаких синяков, не мешало бы уговорить ее принять ванну, чтобы воочию убедиться, что и на теле отсутствуют признаки насилия.